Чтение онлайн

Этотъ характеръ правительственной политики, столь образно зд?сь очерченный Тэномъ, эта неув?ренность въ себ? и нер?шительность власти ведутъ, однако, свое начало не съ 1789 года. Его корни можно просл?дить глубоко въ н?драхъ стараго порядка. Въ этомъ отношеніи необходимо напомнить ц?нныя наблюденія, сд?ланныя Токвилемъ надъ правительствомъ стараго порядка и основанныя на долгомъ изученіи неизданной административной переписки министерства съ интендантами. Высказанныя по этому случаю зам?чанія Токвиля т?мъ бол?е интересны, что они сд?ланы непреднам?ренно, безъ всякаго желанія объяснить ходъ революціонной катастрофы.

Указавъ на то, что бюрократическая централизація утверждалась среди провинціальныхъ и сословныхъ особенностей и привилегій путемъ постепенныхъ захватовъ, Токвиль объяснялъ этимъ способомъ ея возникновенія самый характеръ новой власти. «Правительство, — говоритъ онъ, — плохо сознавало пред?лы своей власти; ни одно изъ его правъ не было ни точно формулировано, ни прочно установлено; область его д?йствій стала очень обширна, но оно двигалось въ ней нетвердымъ шагомъ, какъ въ м?стности неизв?данной. М?стная администрація (Токвиль разум?етъ интендантовъ, которыхъ правительство брало не изъ аристократіи), сознавая свое недавнее и незнатное происхожденіе, была всегда робка въ своихъ д?йствіяхъ, какъ только встр?чала препятствіе на своемъ пути. Когда читаешь переписку министровъ и интендантовъ XVIII в?ка, изумляешься поразительному зр?лищу того, какъ правительство, — столь склонное къ захватамъ и деспотизму, пока никто не отказывалъ ему въ повиновеніи, — смущается передъ мал?йшимъ сопротивленіемъ, какъ самая легкая критика его тревожитъ, какъ самый незначительный шумъ выводитъ его изъ себя, и какъ оно тогда останавливается, колеблется, вступаетъ въ переговоры и д?лаетъ уступки, нер?дко далеко отступая отъ естественныхъ пред?ловъ своего могущества. Изн?женный эгоизмъ Людовика XV и доброта его преемника способствовали установленію такой внутренней политики. Этимъ государямъ, конечно, никогда не приходила мысль, что у нихъ могутъ отнять престолъ» (Tocq., «A. R.», р. 191). Итакъ, указанная Тэномъ — за первые четыре года революціи — политика послабленія им?ла глубокіе корни въ административномъ стро? и нравахъ страны. Т?мъ радикальн?е и р?зче былъ переворотъ въ правительственныхъ и административныхъ пріемахъ, произведенный якобинцами, когда они захватили верховную власть.

На этотъ разъ, по метафор? Тэна, гарнизонъ, занявшій цитадель правительства, оказался совершенно другого пошиба. Изъ большой массы французскаго народа, миролюбивой по своимъ нравамъ и цивилизованной въ своихъ чувствахъ, революція подобрала людей настолько фанатическихъ или дикихъ, или же испорченныхъ, что у нихъ вполн? утратилось всякое уваженіе къ другимъ; этотъ новый гарнизонъ состоитъ изъ сектантовъ, осл?пленныхъ догматомъ, изъ убійцъ, зачерств?лыхъ въ своемъ ремесл?, честолюбцевъ, судорожно ц?пляющихся за свои м?ста. По отношенію къ челов?ческой жизни и собственности у этихъ людей н?тъ никакой сов?стливости, ибо они приноровили теорію къ своимъ нуждамъ и свели народовластіе къ собственной власти. По мн?нію якобинца, общественное д?ло — его достояніе, а общественное д?ло въ его глазахъ поглощаетъ собою всякое частное д?ло, простирается на т?ло и на душу, на имущество и сов?сть каждаго; такимъ образомъ, все ему принадлежитъ; въ силу того только, что онъ якобинецъ, онъ самымъ законнымъ образомъ становится царемъ и папою. Ему н?тъ д?ла до д?йствительной воли существующихъ на св?т? французовъ; его полномочіе основано не на ихъ голосованіи, оно исходитъ свыше; оно ему дано въ силу Истины, Разума и Доброд?тели. Такъ какъ одинъ онъ просв?щенъ и одинъ онъ патріотъ, то онъ одинъ достоинъ власти, и его властолюбивая гордость признаетъ во всякомъ сопротивленіи — преступленіе. Если большинство протестуетъ, то это потому, что оно тупо или извращено; въ силу этихъ двухъ причинъ оно заслуживаетъ того, чтобы его проучили, и оно должно быть проучено. Сообразно съ этимъ и съ самаго начала якобинецъ не зналъ другого д?ла, какъ бунтъ и узурпацію, грабежи и убійства, покушенія противъ частныхъ лицъ, противъ властей, противъ законодательныхъ собраній, противъ закона, противъ государства. Н?тъ насилій, которыхъ онъ бы не совершалъ; по инстинкту онъ всегда ведетъ себя властителемъ; въ качеств? частнаго челов?ка или клубиста онъ уже считалъ себя властелиномъ, а теперь, когда власть стала ему принадлежать по закону, онъ не помышляетъ отъ нея отказаться — т?мъ бол?е, что если онъ допуститъ послабленіе, онъ погибнетъ: чтобы спастись отъ эшафота, у него в?дь н?тъ другого уб?жища, кром? диктатуры! Подобный челов?къ не дастъ себя прогнать, какъ его предшественники; совершенно наоборотъ, онъ заставитъ себя слушать во что бы то ни стало; онъ не задумается возстановить центральную власть и правительственный органъ; онъ приц?питъ къ нему весь механизмъ м?стной администраціи, который былъ отд?ленъ отъ него; онъ вновь приспособитъ старую нагнетательную машину и будетъ орудовать ею бол?е сурово, бол?е деспотично и съ большимъ презр?ніемъ къ частнымъ правамъ и къ общественной свобод?, ч?мъ Людовикъ XIV и Наполеонъ.

Приведенная характеристика якобинцевъ проливаетъ яркій св?тъ на два капитальныхъ факта въ исторіи революціи; она объясняетъ, почему именно якобинцы были виновниками того перелома во внутренней политик? Франціи, который заключался въ зам?н? системы «послабленія» системой «диктатуры»: якобинская партія представляла собою меньшинство и потому могла держаться во глав? Франціи только деспотическими м?рами; зат?мъ якобинская партія, по личному характеру своихъ членовъ, не знала т?хъ гуманныхъ и нравственныхъ соображеній, которыя удерживали прежнія правительства отъ крутыхъ м?ръ; наконецъ, большинство якобинцевъ по своимъ хищническимъ инстинктамъ вид?ли во власти лишь средство безпощадной эксплуатаціи подвластныхъ. Во-вторыхъ, сд?ланная Тэномъ характеристика даетъ и новую точку зр?нія на присвоеніе якобинцами диктатуры — новую оц?нку ея. Въ прежнее время, особенно благодаря сочиненіямъ Тьера и Минье, захватъ якобинцами диктатуры разсматривался лишь какъ патріотическій подвигъ, спасшій Францію въ моментъ иностраннаго нашествія. Стоявшіе тогда во глав? государства жирондинцы, всл?дствіе отсутствія политическаго смысла или недостатка патріотизма (Мишле), оказались неспособными исполнить выпавшую на ихъ долю задачу и уже готовы были предоставить Парижъ и Францію до самой Луары непріятелю. Якобинская диктатура спасла ц?лость и единство Франціи и обезпечила за ней плоды революціи. Ученыя изсл?дованія Токвиля, хотя онъ по своимъ политическимъ идеаламъ и гуманному духу не сочувствовалъ якобинцамъ, также сод?йствовали косвенно ихъ оправданію. Токвиль выяснилъ, что централизація, характеристическая черта современной Франціи, была д?ломъ монархіи и уже укоренилась въ значительной степени при старомъ порядк?. Въ виду этого якобинцы, своей диктатурой окончательно установившіе правительственную централизацію, являлись исполнителями историческаго зав?та Франціи, в?рными сынами ея политической традиціи. Изображеніе Тэна отнимаетъ у якобинцевъ всякую заслугу и героизмъ въ этомъ отношеніи: если посл? анархіи и было нужно усиленіе власти, если возстановленіе централизаціи, созданной прежнимъ строемъ, и было неизб?жно, то и это не служитъ оправданіемъ диктатуры якобинцевъ. Эта диктатура была лишь сл?дствіемъ узурпаціи власти со стороны партіи (faction) деспотической и хищнической по своимъ инстинктамъ; якобинцы не дали Франціи политической организаціи, сознательной, составленной по обдуманному плану, — ихъ господство было лишь временнымъ порабощеніемъ завоеванной страны и систематической эксплуатаціей порабощенныхъ.

Деспотизмъ, которому якобинцы подвергли Францію, находился, конечно, въ діаметральномъ противор?чіи съ принципами и зав?реніями самой этой партіи, провозглашенными ею въ то время, когда она находилась еще въ оппозиціи и стремилась къ захвату власти. Къ заслугамъ Тэна по исторіи якобинцевъ нужно причислить и ту проницательную, безпощадную критику, съ которою онъ раскрываетъ это противор?чіе. «Вчера еще, — говоритъ Тэнъ, — якобинецъ преувеличивалъ права управляемыхъ до полнаго уничтоженія правъ правителей; съ завтрашняго дня онъ начнетъ преувеличивать права правителей до полнаго уничтоженія правъ управляемыхъ. По его р?чамъ, народъ — полный властелинъ, и однако онъ самъ будетъ обращаться съ народомъ, какъ съ рабомъ. По его р?чамъ, правительство — лишь слуга; на д?л?, однако, онъ предоставитъ правительству вс? полномочія султана. Онъ только-что изобличалъ, какъ преступленіе, всякое хотя бы мал?йшее проявленіе государственной власти; теперь онъ будетъ наказывать, какъ преступленіе, мал?йшее сопротивленіе этой власти» (III, 1).

Для осуществленія этой новой деспотической власти во глав? якобинскаго государства поставленъ Комитетъ общественнаго спасенія изъ 12 членовъ. Номинально власть поровну распред?лена между вс?ми дв?надцатью: фактически она сосредоточивается въ немногихъ рукахъ. Н?которые изъ нихъ играютъ совершенно второстепенную роль, между прочимъ Бареръ, всегда готовый риторъ или редакторъ, секретарь и офиціальный глашатай; другіе, а именно спеціалисты Жанъ Бонъ, Ленде, особенно Пріёръ и Карно, зарываются каждый въ своемъ департамент?, — морскомъ, военномъ, провіантскомъ — съ полнымъ полномочіемъ, взам?нъ котораго они даютъ свою подпись политическимъ вожакамъ. Эти-то такъ называемые «государственные люди», Робеспьеръ, Кутонъ, Сенъ-Жюстъ, Бильо-Вареннъ, Колло-д'Эрбуа, — настоящіе государи — и даютъ всему общее направленіе, хотя на самомъ д?л? ихъ полномочіе должно быть ежем?сячно возобновляемо.

При условіяхъ, въ которыхъ находится Конвентъ, его голосованіе, напередъ обезпеченное — почти что пустая формальность. Бол?е покорный, ч?мъ парламентъ при Людовик? XIV, онъ безъ преній принимаетъ вс? декреты, которые Комитетъ ему подноситъ совершенно готовыми. Онъ ничто иное, какъ палата для регистраціи законовъ (chambre d’enregistrement), — даже мен?е того, ибо онъ отказался отъ права составленія своихъ собственныхъ комиссій; онъ возложилъ это на Комитетъ общественнаго спасенія и голосуетъ ц?ликомъ списки именъ, которые ему подносятъ. Конечно, Комитетъ вноситъ въ эти списки только имена своихъ дов?ренныхъ или креатуръ. Такимъ образомъ Комитету принадлежитъ во всемъ объем? законодательная и парламентарная власть.

А условія, въ которыхъ находился Конвентъ во время террора, изображены Тэномъ въ сл?дующей поразительной картин?.

«Въ Тюльери, въ большомъ пом?щеніи театра, обращеннаго въ залу зас?данія, возс?даетъ всемогущій Конвентъ; каждый день, среди торжественной обстановки, онъ обсуждаетъ д?ла государства; его декреты, принимаемые со сл?пымъ повиновеніемъ, наводятъ страхъ на Францію и перевертываютъ вверхъ дномъ всю Европу. Издали его величіе страшно: онъ бол?е величавъ, ч?мъ сенатъ въ республиканскомъ Рим?. Вблизи д?ло совс?мъ иное: неоспоримые государи, его составляющіе — рабы, живущіе въ постоянномъ пароксизм? страха; и не безъ основанія! — ибо нигд?, даже въ тюрьм?, н?тъ такого принужденія и жизнь такъ мало необезпечена, какъ на ихъ скамьяхъ. Начиная съ іюня 1793 г., ихъ неприкосновенная обитель, великій офиціальный резервуаръ, изъ котораго истекаетъ всякая законная власть, превратилась въ какой-то садокъ, въ который погружается революціонная с?тка и безъ промаха извлекаетъ оттуда рыбъ одну за другой, по выбору или заразъ ц?лыми дюжинами — сначала 67 жирондинскихъ депутатовъ, казненныхъ или объявленныхъ въ опал?; потомъ 73 члена правой стороны, арестованныхъ однимъ налетомъ революціонной бури и посаженныхъ въ тюрьму; зат?мъ выдающихся якобинцевъ — Осселена, арестованнаго 19 брюмера, Базира, Шабо и Делоа, преданныхъ обвиненію 24 брюмера, Фабра д’Эглантина, арестованнаго 24 нивоза, Бернарда, гильотинированнаго 3 плювіоза, Анахарзиса Клоца, гильотинированнаго 3 жерминаля, Эро де-Сешеля, Филиппо, Лакруа, Камиля Демулэна и Дантона, гильотинированныхъ съ н?сколькими другими 10 жерминаля, Симонда, гильотинированнаго 24 жерминаля, Осселена, гильотинированнаго 28 мессидора».

Что же касается до исполнительной и административной власти, то министры превращены въ приказчиковъ Комитета: они приходятъ ежедневно, въ указанный часъ, получать его распоряженія и приказы; они представляютъ ему мотивированный списокъ вс?хъ агентовъ, которыхъ они разсылаютъ въ департаменты и за границу; они запрашиваютъ Комитетъ по поводу мал?йшихъ подробностей; это писцы, простыя машины или манекены, настолько ничтожные, что подъ конецъ ихъ лишаютъ и титула, и обязанность «комиссара для вн?шнихъ сношеній» поручена бывшему школьному учителю, безтолковому клубному зас?дателю, герою бильярда и кабачка, едва способному прочитывать бумаги, которыя ему приносятъ для подписи въ кафе, гд? онъ проводитъ свои дни. — Такимъ образомъ вторую власть въ государств? Комитетъ превратилъ въ свою дворню (une escouade de domestiques), a первую — въ толпу клакеровъ.

По тому, во что Конвентъ превратилъ министровъ, можно судить и объ организаціи, которую онъ далъ администраціи провинцій. Первымъ д?ломъ Учредительнаго собранія была отм?на интендантовъ (губернаторовъ). Первымъ д?ломъ Конвента было возстановленіе ихъ въ худшемъ вид?. Конвентъ еще бол?е сузилъ и безъ того не широкія права поставленныхъ во глав? департаментовъ директорій (земскихъ управъ). Но настоящими правителями провинцій, проводниками и сл?пыми орудіями правительственнаго деспотизма стали при якобинскомъ правительств? комиссары, временно посылавшіеся Комитетомъ иногда по одному, иногда по двое въ провинцію. Эти комиссары Конвента были безусловными, безконтрольными диктаторами въ своей провинціи и въ то же время рабами своихъ товарищей въ Комитет? общественнаго спасенія. Ежеминутно они могли ожидать, что ихъ вызовутъ въ Парижъ для кроваваго отв?та; сплошь и рядомъ являлись къ нимъ дов?ренныя лица парижскихъ диктаторовъ, иногда совс?мъ молодые люди, для контроля надъ ними или для см?ны ихъ. Диктаторы проливали кровь, дрожа за свою собственную. «Пего же вы хотите, — чтобы я самъ пошелъ на гильотину?» — спросилъ Карье, когда его просили пощадить сдавшихся добровольно вандейцевъ: — «я не могу спасти этихъ людей». Какъ и его товарищи въ Конвент?, комиссаръ казнитъ изъ страха передъ казнью; но его положеніе хуже, ибо онъ д?лаетъ свои распоряженія не на бумаг?, а все, что онъ приказываетъ, приводится въ исполненіе тутъ же, на его глазахъ. Если самъ онъ родомъ изъ управляемой имъ провинціи, то онъ лично знаетъ людей, которыхъ губитъ; они для него не пустыя имена, не цифры, а живые образы, неотвязчивыя воспоминанія. Конфискованная имъ серебряная посуда проходитъ черезъ его руки; передъ его домомъ тянутся ряды людей, отправляемыхъ въ тюрьмы; нер?дко самая гильотина работаетъ передъ его окнами; онъ живетъ въ дом? жертвъ, имъ казненныхъ, спитъ въ ихъ постели, пьетъ вино изъ ихъ погреба. При такомъ непосредственномъ, такъ сказать, физическомъ соприкосновеніи съ жертвами, «всемогущество палача создаетъ вокругъ него какую-то зачумленную атмосферу, противъ которой не можетъ устоять никакое здоровье. Возвращенный въ условія, отравлявшія его существо въ дикихъ странахъ и въ варварскія эпохи, челов?къ снова подвергается нравственнымъ недугамъ, отъ которыхъ онъ, какъ можно было думать, навсегда избавился; язвы дальняго Востока и среднихъ в?ковъ, забытая и повидимому исчезнувшая проказа, чумныя бол?зни, доступъ которымъ въ цивилизованныя страны казался навсегда закрытымъ, возвращаются и проявляются въ душ? его гнойными нарывами и струпьями!»

Вс? грубые и гадкіе инстинкты, которые сдерживаетъ въ дикихъ натурахъ зависимость отъ окружающаго ихъ цивилизованнаго общества, вырываются на просторъ подъ покровомъ безусловной власти и полной безнаказанности. Взгляните у Тэна на Дюкене — это какое-то подобіе «дога, который постоянно лаетъ и кусается и всего бол?е свир?пъ посл? того, какъ онъ насытился». Это сравненіе съ догомъ — какъ бы контуръ образа, наполненный у Тэна многочисленными фактами, придающими самому образу живую и ужасающую реальность. Не станемъ останавливаться на этихъ фактахъ и не будемъ также приводить грубыхъ и циническихъ выходокъ Дюмона съ просительницами, пришедшими умолять его о пощад? ихъ мужей. Публичныя оскорбленія, которыя онъ имъ наносилъ, изд?ваясь надъ ними съ ордою своихъ пособниковъ, представляются неправдоподобными для страны, которая въ прав? была гордиться рыцарскимъ обращеніемъ съ женщиной. Этотъ Дюмонъ{57}, съ «рожей б?лаго негра», изъ деревенскаго стряпчаго сталъ "царемъ Пикардіи» и халифомъ на часъ; но онъ хорошо сум?лъ воспользоваться своимъ халифствомъ, въ воспоминаніи о которомъ у него остались великол?пно меблированный дворецъ и им?ніе въ четыреста тысячъ ливровъ. До нев?роятныхъ разм?ровъ дошло также и проявленіе другихъ грубыхъ инстинктовъ, — пьянства, обжорства и распутства, — отъ самыхъ грубыхъ формъ, напоминающихъ лагерь Валенштейновскихъ наемниковъ, до самыхъ эпикурейскихъ… А что творили въ пьяномъ вид? эти комиссары! Въ Тарб? Монетье, явившись въ революціонный трибуналъ весьма разгоряченный обильнымъ пиршествомъ, сталъ самъ допрашивать подсудимаго, бывшаго офицера, присудилъ его къ гильотин? и приказалъ казнить тотчасъ же, ночью, при св?т? факеловъ… Па сл?дующее же утро, встр?тившись съ предс?дателемъ суда, Монетье говоритъ ему: «Хорошаго же страха нагнали мы вчера вечеромъ на б?днаго Ласалля!» — «Какъ хорошаго страха?» — изумляется тотъ: — «в?дь Ласалль казненъ!» — Диктаторъ забылъ, что онъ приказалъ совершить казнь. У одного отъ опьян?нія развивается кровожадность, у другого являются нечистоплотныя замашки. Разсказавъ то, что прод?лалъ въ театр? Дартигуатъ — одинъ изъ худшихъ тирановъ юга, постоянно пьяный, Тэнъ им?лъ право сказать: «на этотъ разъ обнаружился зв?рь въ своемъ естественномъ вид?; весь покровъ, который соткали для него в?ка и въ который облекла его цивилизація, посл?днее челов?ческое од?яніе спали съ него: глазамъ предстало первобытное животное, свир?пый и чувственный горилла, повидимому, укрощенный, но неизм?нно торчащій внутри челов?ка и выскочившій наружу въ бол?е гадкомъ вид?, ч?мъ онъ былъ въ первые дни своего бытія, — подъ вліяніемъ диктатуры, сопровождаемой пьянствомъ».