Чтение онлайн

* * *

Какъ защитники принциповъ французской революціи, такъ и ихъ противники, долгое время представляли себ? революцію единымъ общимъ процессомъ, который посл?довательно развивался и разростался въ теченіе пяти л?тъ со дня открытія генеральныхъ штатовъ до паденія Робеспьера. Съ этой точки зр?нія якобинцы являлись лишь самыми посл?довательными и энергическими представителями принциповъ, восторжествовавшихъ въ 1789 году. Токвиль впервые раздвоилъ этотъ процессъ, разбивъ революцію на два весьма различныхъ періода: первый, «въ который французы какъ будто желали уничтожить все, что было создано прошлымъ», и второй періодъ, когда они начали «возстановлять часть того, что было д?ломъ прошлаго». Сообразно со взглядомъ Токвиля, именно якобинцы завязали связь съ прошлымъ, возстановивъ то, что было всего характерн?е въ старомъ порядк? — правительственную власть и централизацію.

Этимъ вполн? в?рнымъ зам?чаніемъ Токвиль, впрочемъ, нам?тилъ лишь одну сторону исторической роли якобинцевъ — политическую. Но почему же посл?дніе держались другой правительственной программы, ч?мъ предшествовавшіе имъ революціонеры? Почему якобинскій періодъ революціи столь р?зко отличается отъ его начала? — Отв?ты на эти вопросы находимъ въ книг? Тэна, выяснившаго значеніе якобинцевъ въ соціальной исторіи Франціи.

Въ изображеніи Тэна усп?хъ якобинцевъ обусловливается натискомъ второго «шквала» революціоннаго потока, мен?е широкаго, ч?мъ первый, такъ какъ онъ несетъ не всю націю, а лишь простонародную массу, но зато онъ гораздо бол?е разрушителенъ (II, 145). Уже въ первомъ том? своей исторіи революціи Тэнъ вполн? выяснилъ, какое значеніе им?лъ въ событіяхъ 1789 г. соціальный вопросъ, т.-е. освобожденіе сельскаго населенія отъ феодальныхъ поборовъ и захватъ поземельной собственности въ такихъ разм?рахъ, что можно говорить о переход? землевлад?нія отъ однихъ классовъ населенія къ другимъ. Тотъ же самый процессъ, но въ еще бол?е р?зкихъ проявленіяхъ видитъ Тэнъ въ основаніи второго приступа революціи, сопровождавшаго торжество якобинцевъ и его обусловливавшаго. Въ своемъ сочиненіи Тэнъ подробно вычислилъ вс? барыши, которые извлекла изъ переворота 1789 года народная масса во Франціи, всл?дствіе внезапнаго прекращенія вс?хъ повинностей по отношенію къ государству, къ сеньёрамъ и къ церкви. При перечисленіи этихъ выгодъ, нужно, кром? того, еще принять въ разсчетъ т? громадныя посл?дствія переворота, которыя нельзя перевести на деньги: освобожденіе народа отъ нравственнаго гнета, отъ безсильной злобы и постояннаго раздраженія, которыя были сл?дствіемъ старой фискальной и феодальной системы съ ея соляными приставами и безчисленными досмотрщиками, разорительнымъ произволомъ сборщиковъ податей, озорствомъ сеньёріальныхъ л?сничихъ и судебныхъ приставовъ, опустошеніемъ полей барскою охотою и мелочной тираніей деревенской полиціи. Наконецъ, въ этотъ разсчетъ долженъ войти громадный барышъ, который пріобр?ли покупщики церковныхъ земель, барышъ, который все бол?е возросталъ съ паденіемъ курса ассигнацій. И вс? эти денежныя и нравственныя выгоды, казалось, должны были исчезнуть, когда л?томъ 1792 года французскую границу переступила армія поб?дителей при Россбах?, а по ея пятамъ вошелъ во Францію вооруженный отрядъ эмигрантовъ, жаждавшихъ возстановленія стараго порядка.

Къ чувству страха утратить то, что было пріобр?тено, и снова подвергнуться прежнему гнету, присоединились чувства, которыя очень хорошо изображены Тэномъ (II, 145) — «чувства плебея, подданнаго, б?дняка, который, неожиданно поднятый изъ в?кового приниженія, испыталъ выше всякаго ожиданія и всякой м?ры наслажденіе равенства, независимости и господства»… Уже Малле Дюпанъ восклицалъ по этому поводу: представьте себ? «пятнадцать милліоновъ б?лыхъ негровъ», «хуже питавшихся, бол?е несчастныхъ, ч?мъ негры Санъ-Доминго, подобно имъ взбунтовавшихся и освободившихся посредствомъ мятежа отъ всякаго авторитета, подобно имъ привыкшихъ въ теченіе 30 м?сяцевъ полнаго своеволія царствовать надъ т?мъ, что осталось отъ ихъ прежнихъ господъ, подобно имъ гордившихся возвышеніемъ своей касты и хваставшихся своими мозолистыми руками! Пусть кто-нибудь вообразитъ себ? приступъ ихъ ярости при звук? военной трубы, которая ихъ пробуждаетъ и указываетъ имъ на горизонт? плантаторовъ, возвращавшихся съ новыми бичами и бол?е тяжелыми кандалами. Ничто не располагаетъ бол?е къ подозрительности, какъ такія чувства и у такихъ людей; ничто не вызываетъ такой внезапной тревоги, такой охоты пустить въ ходъ кулакъ, такой готовности на всякія буйства физической силы, такой сл?пой легков?рности, такой способности немедленно и свир?по наброситься не только на своихъ настоящихъ, открытыхъ враговъ, но кром? того и прежде всего на воображаемыхъ внутреннихъ враговъ, короля, министровъ, дворянъ, членовъ бывшихъ парламентовъ, правов?рныхъ католиковъ, на чиновниковъ и судей, неблагоразумно ссылающихся на законъ, на фабрикантовъ, купцовъ и собственниковъ, осуждающихъ безпорядокъ, на богачей, по эгоизму остающихся у себя дома, на вс?хъ людей съ достаткомъ, съ хорошими манерами и изящно од?тыхъ».

Входя въ мысль Тэна, можно сказать, что созданное войной 1792 года настроеніе народныхъ массъ во Франціи представляло собой почву и условіе для второй или якобинской революціи. Оно объясняетъ возможность усп?ха якобинцевъ. Однако массамъ, воспламенившимся при мысли объ иноземномъ вторженіи и подозр?вавшимъ своего короля и своихъ администраторовъ въ тайномъ соглашеніи съ врагомъ и съ эмигрантами, принадлежала лишь пассивная роль. Настоящее ополченіе якобинцевъ, которое они повели на приступъ противъ установленныхъ революціей 1789 г. властей, сформировалось изъ другихъ элементовъ. Несомн?нная заслуга Тэна заключается въ томъ, что онъ вывелъ на св?тъ, на основаніи собранныхъ имъ фактовъ, силу и значеніе грабительскихъ инстинктовъ и элементовъ въ той арміи спасенія, съ помощью которой якобинцы совершили завоеваніе Франціи. Тэнъ указалъ, какъ въ н?которыхъ департаментахъ, напр. въ Вар?, грабежи и насилія появились еще раньше, ч?мъ произошелъ въ Париж? якобинскій переворотъ — уже весною 1792 года (II, 318). По обычаю, д?ло начиналось съ замковъ и монастырей, хотя бы они стали — всл?дствіе конфискаціи — національною собственностью; причиною грабежа выставлялось то, что администрація слишкомъ оттягиваетъ исполненіе декретовъ противъ эмигрантовъ; то, что «замокъ, стоя на возвышенности, слишкомъ давитъ жителей». Н?тъ ни одной французской деревни, поясняетъ Тэнъ, въ которой бы не было полсотни негодяевъ, всегда готовыхъ погр?ть себ? руки, подобныхъ т?мъ, которые похищаютъ изъ замка Монтеро или изъ сос?днихъ замковъ все до-чиста — мебель, припасы, одежду и посуду въ погреб?. Въ другихъ м?стахъ населеніе деревень собирается, толпой идетъ на сос?дніе замки и принуждаетъ влад?льцевъ дать письменное обязательство возвратить не только полученные ими феодальные оброки, но и возм?стить оброки, поступившіе при предшественникахъ теперешняго влад?льца, располагается въ замк?, требуетъ вознагражденія за потраченное время, опустошаетъ зданія и продаетъ мебель (II, 340). И н?тъ никакой возможности положить конецъ этому сельскому грабежу; господствующій догматъ о народовластіи разслабляетъ власть въ рукахъ администраторовъ; а кром? того всякій, кто вздумалъ бы пом?шать безпорядкамъ, выставляется на позоръ, какъ врагъ конституціи и свободы, — ему ставятъ въ упрекъ, что подобные ему люди всегда только говорятъ о закон?, какъ будто не зная, что «воля народа — это мы»: Возникаетъ новый терминъ для обозначенія враговъ народа — аристократы. Первая революція совершилась во имя третьяго штата, т.-е. народнаго большинства противъ привилегированныхъ. Вторая — якобинская революція — направлена противъ аристократовъ. По кто же эти аристократы? — Кого клеймятъ этимъ опаснымъ въ то время названіемъ?

Въ городахъ это — крупные торговцы, богатые собственники; въ деревняхъ — вс?, не принадлежащіе къ классу землед?льцевъ; повсюду это слово обозначаетъ мирныхъ гражданъ, приверженцевъ порядка, которые желали бы, наконецъ, воспользоваться плодами новаго порядка. Страсть къ доносамъ доходила до того, что въ одномъ изъ клубовъ былъ объявленъ аристократомъ простой крестьянинъ, сказавшій грабителямъ сос?дняго замка, что имъ не удастся безнаказанно насладиться плодами своего преступленія. На основаніи такихъ собранныхъ имъ данныхъ Тэнъ д?лаетъ выводъ, что вторая революція заключалась въ разд?леніи французскаго народа на два класса, въ ограбленіи одного изъ нихъ и деспотизм? другого, въ сокрушеніи людей достаточныхъ, порядочныхъ и честныхъ подъ диктатурой т?хъ, у которыхъ не было этихъ качествъ» (II, 319).

Якобинская революція является такимъ образомъ въ глазах Тэна въ сущности узурпаціей власти со стороны имущественнаго и моральнаго пролетаріата и его диктатурой надъ французской націей. При этой точк? зр?нія долженъ былъ изм?ниться у Тэна и взглядъ на самихъ якобинцевъ. До Тэна подъ якобинцами почти исключительно разум?ли членовъ изв?стнаго парижскаго клуба, названіе котораго зат?мъ перешло къ ц?лой партіи, къ нему примыкавшей. Исторія якобинцевъ сливалась съ судьбою якобинскаго клуба и даже съ судьбою его главныхъ руководителей. Если историки и упоминали о д?ятельности другихъ террористовъ, не состоявшихъ членами якобинскаго клуба, то это не изм?няло господствующаго взгляда на д?ло, такъ какъ вообще на роль якобинцевъ въ провинціи обращалось мало вниманія. Владычество якобинцевъ представлялось д?ломъ клуба въ улиц? Сентъ-Оноре, который распространилъ свою д?ятельность на всю остальную Францію и сум?лъ подчинить своему руководству вс? м?стные клубы. У Тэна раскрывается другая сторона д?ла. Благодаря ему, мы уб?ждаемся, что сила якобинства обусловливалась не однимъ только воспаленнымъ краснор?чіемъ и холодной догматикой ораторовъ центральнаго клуба, но что она коренилась глубоко въ провинціи; якобинское ополченіе собиралось самостоятельно по городамъ и весямъ Франціи отд?льными шайками, которыя постепенно смыкали свои ряды; сформировавшись, это ополченіе ищетъ себ? руководителей и находитъ ихъ въ «генеральномъ штаб?» якобинства, который усп?лъ образоваться въ клуб? на улиц? Сентъ-Оноре (II, 55).

Отъ такой постановки вопроса у Тэна якобинскій клубъ не теряетъ своего значенія; сравненіе его съ генеральнымъ штабомъ, которому во всякой арміи принадлежитъ руководящая роль, доказываетъ, что Тэнъ вовсе не склоненъ умалить историческую роль якобинскаго клуба; но, благодаря новому пріему Тэна, въ первый разъ выдвигается на полный св?тъ исторіи масса провинціальнаго и м?стнаго якобинства, безъ котораго парижскіе якобинцы достигли бы, можетъ быть, не большаго усп?ха, ч?мъ Коммуна 1871 года. Но пока якобинцы Парижа вели атаку на центральную позицію, чтобы свергнуть конституціонную монархію, провинціальные клубы совершили завоеваніе Франціи.

Забравъ такимъ образомъ въ свои руки вс? силы и средства государства, якобинцы приходятъ въ упоеніе отъ идеи абсолютизма или всемогущества государства (l'omnipotence de l’Etat). Эта идея всец?ло ими овлад?ла. Описывая этотъ процессъ, Тэнъ снова приб?гаетъ къ психологіи. «Н?тъ ничего опасн?е того, — говоритъ онъ, — какъ если какая-нибудь общая идея попадетъ въ узкую и пустую голову; въ силу того, что она пуста, эта идея не встр?чаетъ въ ней никакихъ познаній, ограничивающихъ ее; въ силу того, что она узка, общая идея ее ц?ликомъ наполняетъ. Люди въ такомъ положеніи ни одной минуты не принадлежатъ себ?, а находятся подъ господствомъ овлад?вшей ими идеи; она д?йствуетъ въ нихъ и черезъ нихъ; въ буквальномъ смысл? слова челов?къ — одержимъ, онъ самъ не свой (possede). Въ немъ живетъ что-то другое, какой-то чудовищный паразитъ, какая-то чужая и несоразм?рная съ нимъ мысль, которая развивается въ немъ и порождаетъ въ немъ зловредныя вождел?нія. Челов?къ не могъ предвид?ть, что они явятся у него, онъ не зналъ смысла своей догмы, не зналъ ея ядовитыхъ и убійственныхъ выводовъ. Теперь они роковымъ образомъ изъ нея проистекаютъ, по очереди и подъ давленіемъ обстоятельствъ — сначала вызвавшихъ анархію, теперь порождающихъ деспотизмъ.

Усвоенная якобинцами идея «всемогущества государства» включаетъ въ себ? свою политическую теорію, т.-е. свое представленіе о государств?, о его правахъ и о его назначеніи. Разъясненіе этого вопроса составляетъ одинъ изъ важн?йшихъ и интересн?йшихъ отд?ловъ книги Тэна. Политическая догматика якобинцевъ не представляетъ ничего самостоятельнаго. Тэнъ выводитъ ее всец?ло изъ общественнаго договора Руссо. Въ этомъ трактат? Руссо признавалъ нормальнымъ только такое общество, которое возникло изъ общественнаго договора; основнымъ же положеніемъ этого договора является «полное отчужденіе всякаго индивидуума, со вс?ми его правами и силами, въ пользу общества»… «Подобно тому какъ природа даетъ всякому челов?ку абсолютную власть надъ вс?ми его членами, общественный договоръ даетъ общественному т?лу такую же безграничную власть надъ гражданами».

Эту теоретическую формулу якобинцы перевели на популярный, общедоступный языкъ. «Все принадлежитъ народу, — восклицаетъ малоизв?стный депутатъ Изоре, — и ничего не принадлежитъ индивидуумамъ, въ случа? общественной нужды». Но народъ представляютъ теперь якобинцы, государственная власть въ ихъ рукахъ, и потому имъ однимъ принадлежитъ право опред?лятъ случаи общественной нужды и ея разм?ры. «Они же не ст?снялись установленіемъ этихъ разм?ровъ. Т? милліарды, которые уплатила Франція посл? самыхъ жестокихъ военныхъ пораженій, представляютъ только небольшую долю того, что поглотило якобинское государство. Однихъ имуществъ духовенства конфисковано было на 4 милліарда; конфискованное имущество эмигрантовъ составило около 3 милліардовъ; имущество гильотинированныхъ и сосланныхъ доставило сотни милліоновъ; доходъ съ секвестрованныхъ имуществъ «подозрительныхъ» — также сотни милліоновъ, съ перспективой захвата и самаго имущества на н?сколько милліардовъ; имущества госпиталей и благотворительныхъ учрежденій, отобранныя въ казну, — 800 милліоновъ. Возвращеніе въ казну государствомъ имуществъ, отчужденныхъ или заложенныхъ въ частныя руки въ теченіе посл?днихъ трехъ в?ковъ — два милліарда. Присвоеніе государствомъ общинныхъ имуществъ дало также не малую сумму. Дал?е, захватомъ чеканной монеты и вс?хъ предметовъ изъ золота и серебра выручено въ два м?сяца (ноябрь, декабрь 1793 г.) отъ 300 до 400 милліоновъ; посредствомъ права «перекупа» (preemption) и «реквизиціи» государство становилось собственникомъ всего, что «торговля, промышленность и землед?ліе произвели и доставили въ пред?лахъ Франціи». «Государство налагаетъ свою руку непосредственно на все — на зерновой хл?бъ въ амбар? землед?льца, на выпряженныхъ на улиц? лошадей возчика; оно забираетъ вс? б?лые и синіе плащи пиренейскихъ крестьянъ, десять тысячъ паръ сапогъ, снятыхъ въ одинъ день съ г-дъ гражданъ одного города и т. д. И не только имущество вс?хъ, но и самыя лица поступаютъ въ полное распоряженіе государства въ вид? солдатъ или рабочихъ на казенныхъ мастерскихъ — даже женщины и д?вушки не изб?гали общей участи: он? должны парадировать на гражданскихъ празднествахъ, и приданое богатыхъ нев?стъ служитъ наградою патріотамъ»…

Таковы въ самомъ сжатомъ перечн? посл?дствія теоріи о «всемогуществ? государства» у якобинцевъ; но эта теорія служитъ лишь подножіемъ для другой бол?е своеобразной и роковой въ своихъ посл?дствіяхъ — теоріи о назначеніи государства. Въ глазахъ якобинцевъ государство снабжено такими безграничными полномочіями потому, что оно призвано «возродить» (regenerer) челов?ка, возстановить «естественнаго челов?ка», т.-е. возвратить его къ тому состоянію, въ какомъ онъ находился, когда вышелъ изъ рукъ природы и когда еще не былъ испорченъ цивилизаціей. И въ этомъ отношеніи якобинцы также являются посл?дователями Руссо, исполнителями его мечты о «естественномъ челов?к?». Они вс? воспитывались въ его школ?, вс? усвоили себ? его принципъ, что челов?ка надо «принуждать быть свободнымъ» — forcer d’etre libre; и вс? средства дозволены для того, чтобы привести челов?ка къ тому идеальному состоянію, которое нам?чено Руссо и его посл?дователями въ литератур?. На этотъ счетъ между якобинцами н?тъ разногласія; въ этомъ стремленіи они сходятся, несмотря на вс? различія характеровъ и стремленій. «Наше призваніе въ томъ, — восклицаетъ литературно образованный поклонникъ Руссо, строгій теоретикъ Робеспьеръ, — чтобы удовлетворить вождел?ніямъ природы, осуществить предназначеніе челов?чества, исполнить зав?ты философіи». Ему вторитъ нев?жественный практикъ Бильо-Вареннъ: «Необходимо въ изв?стномъ смысл? пересоздашь тотъ народъ, который хочешь возвратить къ свобод?, ибо нужно разрушить въ немъ издавніе предразсудки, изм?нить застар?лыя привычки, очистить испорченныя страсти, уменьшить излишнія потребности, вырвать съ корнемъ закорен?лые пороки». То же самое говоритъ сумасбродный палачъ Карье: «Мы скор?е обратимъ Францію въ кладбище, ч?мъ откажемся возродить ее (regenerer) на нашъ ладъ». И почти т?ми же словами выражается бывшій протестантскій пасторъ, зат?мъ капитанъ корабля, членъ Комитета общественнаго спасенія и, наконецъ, майнцскій префектъ при Наполеон?, Жанъ Бонъ Сентъ-Андре: «Говорятъ, что наша власть произвольна, насъ упрекаютъ въ деспотизм?! Насъ? въ деспотизм?? Да, конечно! но если призваніе деспотизма обезпечить торжество свободы, то такой деспотизмъ есть политическое возрожденіе».