Чтение онлайн

Разгульная и распутная жизнь требуетъ большихъ расходовъ: диктатура доставляетъ нужныя для этого средства и много больше для удовлетворенія алчности и для наживы; баснословны грабительства, которыми наполнены составленные Тэномъ формулярные списки всесильныхъ комиссаровъ. Но все это представляетъ довольно обыкновенное явленіе, все это встр?чается везд?, гд? люди могли безнаказанно злоупотреблять своей властью и удовлетворять своимъ страстямъ. Характерною особенностью якобинцевъ является съ точки зр?нія Тэна то, что ихъ диктатура не только разнуздывала въ челов?к? животное, но доводила его до пом?шательства, пробуждала въ немъ, какъ выражается Тэнъ, безумца (le fou). У большинства этихъ «амбулаторныхъ сатраповъ» психическое равнов?сіе нарушено слишкомъ громаднымъ прыжкомъ отъ прежняго ничтожества къ безграничной власти, которой они облечены. Недавно они еще были у себя на родин? безв?стными адвокатами или медиками, агитаторами м?стнаго клуба; вчера еще они терялись въ масс? Конвента, молча подавая свой голосъ, а теперь произвольно распоряжаются ц?лымъ департаментомъ; въ ихъ рукахъ имущество, свобода, жизнь полмилліона людей. Поэтому, подобно в?самъ, на которые возложена несоразм?рная тяжесть, ихъ разсудокъ накренился. Ихъ притязанія не знаютъ границы. Многіе, не довольствуясь гражданскою властью, хотятъ командовать арміей, обращаются съ офицерами и генералами, какъ съ лакеями. «Я знать не хочу ни генераловъ, ни статскихъ, — говорилъ офицерамъ н?кто Гастонъ, бывшій мировой судья; — что касается до министра, то онъ — п?шка (chien dans un jeu de quilles); одинъ я долженъ зд?сь командовать, и вы будете мн? повиноваться». А товарищъ его объявляетъ, что генералы ни на что не нужны, что вс? ихъ тактическіе и стратегическіе разсчеты, вс? эти палатки, лагери и редуты — безполезны. Натискъ съ холоднымъ оружіемъ — вотъ отнын? единственная стратегія, подобающая французамъ. «Поэтому они только и знаютъ, что см?щать генераловъ, разстроивать кадры, идти впередъ наугадъ, съ закрытыми глазами, расточать безполезно жизнь солдатъ, подвергать отрядъ пораженію, иногда подводить самихъ себя подъ смерть — и они бы все погубили, еслибы посл?дствія ихъ неспособности и кичливости не искупались героизмомъ офицеровъ и энтузіазмомъ солдатъ».

Какая разница между этимъ изображеніемъ и хвастливой эпопеей якобинства у Тьера, гд? якобинцамъ приписывалось спасеніе Франціи отъ нашествія непріятеля и организація первыхъ поб?дъ республиканскаго войска! Если самомн?ніе комиссаровъ доходило до такого безумія въ виду вооруженныхъ непріятельскихъ армій, то въ области внутренняго управленія ихъ произволъ не зналъ никакихъ пред?ловъ; судъ, торговлю, промышленность, землед?ліе — они все ставили вверхъ дномъ. Въ своихъ депешахъ они хвастались разрушеніемъ и опустошеніемъ, которое производили — какъ будто въ этомъ заключалась ихъ миссія. Установивъ, что безграничность полномочій и безнаказанность пошатнули разсудокъ комиссаровъ и вызвали бредъ величія, Тэнъ сл?дитъ за т?мъ, какъ умственное ихъ разстройство принимаетъ разныя формы, смотря по ихъ характеру и темпераменту. У однихъ пароксизмъ разрушенія и кровожадности протекаетъ быстр?е; они приходятъ въ упоеніе отъ своей власти и поддаются лести, какъ, напр., Изабо, который посл? проскрипціи начинаетъ играть въ Бордо роль снисходительнаго и популярнаго диктатора. Онъ съ удовольствіемъ смотритъ въ театр? пьесу, въ которой «пастушки свиваютъ изъ цв?товъ гирлянду, изображающую слова: «Изабо, свобода, равенство»; онъ милостивой улыбкой поощряетъ художника, который представляетъ ему гравюру съ надписью «Событіе, случившееся при Изабо, представител? народномъ». На улиц? предъ нимъ снимаютъ шляпы, ему рукоплещутъ и кричатъ: «Да здравствуетъ Изабо, спаситель Бордо, нашъ другъ, нашъ, отецъ!» У товарища его Тальена, бывшаго сентябрьскаго убійцы, пароксизмъ кровожадности см?няется безсм?ннымъ припадкомъ обжорства. «Сынъ повара изъ великосв?тскаго дома, — говоритъ Тэнъ съ саркастической усм?шкой, — Тальенъ, безъ сомн?нія, сохранилъ фамильныя традиціи; вся его провинція для него лишь громадный буфетъ, и онъ, подобно метръ-д’отелю въ «Жиль-Блаз?», съ?даетъ все, что можетъ съ?сть, а остальное обращаетъ въ деньги».

Совс?мъ иныя посл?дствія влечетъ за собой ненормальное состояніе ума у людей съ бол?е тяжелымъ и мрачнымъ темпераментомъ; оно сопровождается пораженіемъ всего нервнаго аппарата и постояннымъ, бол?зненнымъ раздраженіемъ. Тэнъ выставляетъ н?сколькихъ представителей этого патологическаго типа. Ихъ изображеніе — рядъ скорбныхъ листовъ изъ трактата душевной патологіи. Возьмите, напр., Лебона: сынъ мелкаго судебнаго пристава, онъ былъ учителемъ въ школ? ораторіанцевъ, присягнулъ новому церковному уставу и получилъ за это м?сто деревенскаго патера; но приходъ не хочетъ его знать; его родная мать въ ужас? отъ того, что она считаетъ отступленіемъ сына отъ в?ры, сходитъ съ ума и попадаетъ въ домъ умалишенныхъ. Два года спустя, 28-л?тній Лебонъ возвращается на родину членомъ Конвента и всемогущимъ проконсуломъ. Первымъ его д?ломъ — собрать своихъ прежнихъ прихожанъ и задать имъ вопросъ: «Кто бы изъ васъ подумалъ, что я возвращусь въ сан? народнаго представителя съ безграничными полномочіями?»

На этой высот? у него закружилась голова, и онъ пом?шался на томъ, что его недостаточно уважаютъ и чтутъ. Когда, при его вход? въ ложу, дамы, сид?вшія въ первомъ ряду, не встали съ своихъ м?стъ, онъ пришелъ въ б?шенство, началъ б?гать и яростно вопить противъ «франтихъ, которыя не хотятъ побезпокоиться ради представителя 25 милліоновъ людей; въ прежнее время для какого-нибудь принца вс? бы уступили свое м?сто, но в?дь народный депутатъ поважн?е самого короля». Этотъ образъ короля укореняется въ его мысляхъ, и онъ входитъ въ его роль, везд? чуетъ заговоры и козни и одержимъ какими-то припадками ярости. Въ Аррас? (во Фландріи) онъ на улиц? слышитъ, что проходящая мимо него молодая д?вушка говоритъ съ матерью по-фламандски. Это ему кажется подозрительнымъ. «Куда ты идешь?» — спрашиваетъ онъ. Д?вушка, его не знавшая, отв?чаетъ: «Какое теб? д?ло?» Лебонъ приказываетъ посадить въ тюрьму д?вушку, вм?ст? съ ея матерью и отцомъ. На бульвар? онъ встр?чаетъ другую д?вушку въ сопровожденіи матери, читающую книгу. Онъ требуетъ книгу, мать подаетъ ее; это былъ популярный въ то время романъ — «Кларисса», героиней котораго была доброд?тельная д?вица. Протягивая руку, чтобы получить назадъ книгу, дочь сказала Лебону: «Въ ней уже, конечно, ничего н?тъ подозрительнаго!» На это изступленный Лебонъ ударомъ кулака сбиваетъ съ ногъ д?вушку, приказываетъ обыскать мать и дочь и самъ отводитъ ихъ въ полицію. Онъ прі?зжаетъ въ Камбрэ; узнавъ, что тамъ, по составленіи протокола, отпустили домой женщину, продавшую бутылку вина дороже установленной Конвентомъ таксы, онъ какъ б?шеный бросается въ городской магистратъ и требуетъ, чтобы вс? присутствующіе прошли въ залу зас?данія. Дежурный чиновникъ отворяетъ ведущую туда дверь, но Лебонъ, который не знаетъ ни лицъ, ни м?ста, кричитъ съ п?ною у рта: «держи, держи негодяя, онъ уб?житъ!..» Онъ выхватываетъ саблю, хватаетъ чиновника за шиворотъ, вц?пляется въ него зубами и ногтями съ крикомъ: «я держу, держу его!» Наконецъ, съ ругательствами спрашиваетъ арестованнаго: «ты маркизъ?» — «Н?тъ, — отв?чаетъ тотъ — я санкюлотъ». — «Вы слышите, народъ? — кричитъ Лебонъ: — онъ называетъ себя санкюлотомъ! и вотъ какъ онъ принимаетъ доносъ на нарушеніе таксы! Я его см?щаю; въ тюрьму негодяя!»

Въ другихъ выходкахъ Лебона, которыя мы обойдемъ молчаніемъ, гильотина играла непосредственно роковую роль. Вообще никогда еще, со времени Калигулы и Домиціана, бредъ величія не требовалъ себ? такихъ кровавыхъ жертвъ. Въ Ліон? бывшій комедіантъ Колло д’Эрбуа приказалъ однажды утромъ революціонному трибуналу арестовать, допросить и судить какого-то юношу до истеченія дня. Вечеромъ, когда онъ сид?лъ за столомъ, при звукахъ оркестра, среди настоящей оргіи съ палачами и вакханками, входитъ судья и докладываетъ ему на ухо, что посл? самаго строгаго разсл?дованія д?ла судъ уб?дился въ невиновности юноши и полагаетъ его отпустить на свободу. Колло, не глядя на судью, поднимаетъ голосъ и говоритъ: «Я приказалъ вамъ наказать этого челов?ка; я хочу, чтобы онъ погибъ до истеченія дня. Если щадить невинныхъ, слишкомъ много виновныхъ изб?гнутъ кары. Ступайте!» Музыка и разгулъ не прерывались, и часъ спустя молодой челов?къ былъ разстр?лянъ.

Тэнъ приводитъ ц?лый рядъ именъ комиссаровъ, д?йствовавшихъ такимъ же образомъ и ополчавшихся противъ слишкомъ снисходительныхъ судей, ими же самими назначенныхъ. Лебонъ, Бернардъ, Дартигуатъ и Фуше отдавали вторично подъ судъ по тому же самому д?лу обвиненныхъ, которые были торжественно оправданы ихъ же трибуналами. Пріёръ, Во и Лебонъ сажали въ тюрьму судей и присяжныхъ, если они не приговаривали подсудимаго къ казни. «Перечить непогр?шимому депутату! — восклицаетъ Тэнъ: — уже это одно было для него оскорбленіемъ. Депутатъ ради собственнаго достоинства долженъ наказывать непослушныхъ, хватать оправданныхъ и жестокостями питать свою жестокость». Можно сказать, что это роковое время внесло въ анналы патологіи новый недугъ — манію убійства и крови, которая д?йствовала на подобіе заразы. Лекиньо и Лебонъ сажали палача съ собою за столъ. Монетье самъ отправлялся въ тюрьму за обвиняемыми, сопровождалъ ихъ въ судъ, осыпалъ ихъ бранью, если они старались защищать себя, и въ офиціальномъ костюм? присутствовалъ при ихъ казни. Фуше смотр?лъ въ лорнетъ изъ своего окна на избіеніе двухъ сотъ ліонцевъ. Фреронъ лично распоряжался въ Тулон? первымъ большимъ побоищемъ на Марсовомъ пол?. Лебонъ, съ балкона, предъ которымъ совершалась казнь, пріостановилъ экзекуцію, когда жертва уже была привязана къ доск?, развернулъ газету и въ продолженіе десяти минутъ читалъ и комментировалъ поб?дныя депеши, а потомъ, обратившись къ жертв?, сказалъ: «Ну, отправляйся теперь, негодяй, и сообщи теб? подобнымъ новость о нашихъ поб?дахъ». Жавогъ, къ которому молодая женщина обратилась съ просьбой пощадить мужа, отв?тилъ ей: «Хорошо, милая, завтра онъ будетъ у тебя», — и на другой день приказалъ разстр?лять его и похоронить въ саду при его дом?.

Но манія кровожадности достигаетъ самыхъ ужасающихъ разм?ровъ въ лиц? Карье, у котораго и пом?шательство принимаетъ наибол?е явныя формы. Оно, очевидно, сопровождается галюцинаціями. На трибун? онъ пришелъ однажды въ такой азартъ, что началъ саблей сбивать св?чи, какъ будто им?лъ предъ собою головы «аристократовъ». Онъ не иначе могъ говорить, какъ съ б?шеными жестами и яростными ругательствами, — и не только съ жертвами или просителями, но и своими чиновниками и помощниками, въ какомъ бы высокомъ званіи они ни состояли. Администраторы департамента осторожно открывали къ нему дверь, чтобы сначала уб?диться, не находится ли онъ въ припадк? б?шенства и можетъ ли онъ ихъ выслушать. Предс?дателю военной комиссіи, который заявилъ, что до совершенія казни нужно произвести судъ, онъ крикнулъ: «Такъ ты, старый мошенникъ, старый… хочешь судить? Такъ суди же, но если въ два часа вся тюрьма не будетъ пуста, я тебя разстр?ляю со вс?ми товарищами». При этомъ его взгляды и его жесты были такъ дики и онъ навелъ такой ужасъ на предс?дателя, что тотъ черезъ н?сколько дней умеръ отъ нервнаго потрясенія. Какъ пом?шанный и изступленный, Карье размахиваетъ саблей, бьетъ и дерется. Онъ грозитъ снести голову своей саблей первому, кто заговоритъ о припасахъ; онъ гоняется съ саблей въ рукахъ но улиц? за просителями, притискиваетъ генерала Мулена къ окну и колотитъ его. Жажда крови становится у него т?мъ сл?пымъ, патологическимъ инстинктомъ, который заставляетъ взб?сившуюся собаку кусать все, что ей попадется на пути. Ему мало т?хъ сотенъ несчастныхъ вандейскихъ б?глецовъ, безоружныхъ крестьянъ, женщинъ, д?тей, которыхъ онъ можетъ толпами топить въ Луар? или толпами разстр?ливать. Онъ съ воплемъ просилъ, чтобы ему указывали и доставляли все новыя и новыя жертвы. Въ революціонномъ клуб? города Нанта онъ кричитъ: «Вс? богачи, вс? купцы — грабители и враги революціи; доносите мн? на нихъ, и голова ихъ у меня въ мигъ скатится съ плечъ подъ ударомъ національной бритвы; доносите мн? на фанатиковъ, которые по воскресеньямъ закрываютъ свою лавку, — я ихъ гильотинирую». Или: «Я вижу зд?сь оборванцевъ въ лохмотьяхъ; вы зд?сь въ Ансени такъ же глупы, какъ въ Нант?. Разв? вы не знаете, что имущество и богатство этихъ толстыхъ купцовъ принадлежитъ вамъ, и разв? у васъ тутъ н?тъ р?ки?.. Голубчики мои санкюлоты, пора вамъ, въ свою очередь, насладиться жизнью; д?лайте мн? доносы; мн? достаточно свид?тельства двухъ добрыхъ санкюлотовъ, чтобы снести головы жирнымъ купцамъ»…

Но этотъ якобинецъ, съ помутившимся умомъ, хуже б?шеной собаки, ибо онъ наслаждается мученіями своихъ жертвъ, онъ упивается зр?лищемъ агоніи. Онъ справляетъ свои гадкія оргіи на баркахъ, гд? сотни жертвъ ожидаютъ страшной минуты, когда, связанные по-парно, они будутъ ввергнуты въ пучину широкой Луары. Онъ открыто признается въ удовольствіи, какое ему доставляетъ видъ предсмертныхъ мученій. «Я никогда такъ не хохоталъ, — говоритъ онъ, — какъ глядя на гримасы, какія д?лали эти патеры, умирая». — «Это негръ, — говоритъ Тэнъ, — который держится за бока отъ хохота при вид? судорогъ посаженнаго на колъ челов?ка». Въ наслажденіяхъ предсмертными муками патеровъ могъ им?ть свою долю вліянія дикій фанатизмъ. Но Карье не мен?е наслаждается видомъ смерти д?вушекъ и д?тей. Несмотря на протесты революціоннаго трибунала, онъ приказываетъ казнить безъ суда 24 челов?ка, въ числ? которыхъ было н?сколько женщинъ и молодыхъ д?вушекъ; несмотря на протестъ того же суда, онъ лично приказываетъ казнить ремесленника и крестьянъ, въ числ? которыхъ былъ мальчикъ 14-ти л?тъ и два мальчика 13-ти л?тъ. Карье самъ ?детъ на извозчик? къ м?сту гильотины и сл?дитъ за казнью. Кто пожелалъ бы обвинитъ Тэна въ пристрастіи и въ преувеличеніи при изображеніи якобинства, тотъ пусть прочтетъ описаніе казни мальчика, который былъ слишкомъ малъ ростомъ для гильотины, такъ что шея у него не приходилась подъ ножъ, а пришлась голова; уже привязанный къ доск?, онъ спрашиваетъ палача: «Будетъ ли ему очень больно?» Палачъ не перенесъ зр?лища и умеръ черезъ н?сколько дней, а якобинецъ, который все вид?лъ и все слышалъ, поставилъ на его м?сто другого палача и продолжалъ свое кровавое д?ло, пока эшафотъ не провалился подъ его ногами и не сбылось его мрачное предсказаніе, которое, какъ мучительный призракъ, носилось передъ нимъ: «Я ув?ренъ, что мы вс? попадемъ подъ гильотину одинъ за другимъ».

Эти комиссары Конвента представляютъ собою часто психологическую загадку. Въ в?къ просв?щенія и въ стран? съ утонченной и изн?женной культурой появляются подъ вліяніемъ политическаго изступленія и безграничной, безотв?тственной власти типы нравственнаго извращенія, подобія которымъ нельзя найти даже въ самые мрачные моменты языческаго цезаризма; и что зам?чательно — виновниками этой дикой оргіи являются не только хищныя и преступныя натуры, но подъ-часъ люди, которые были не хуже другихъ до своего припадка изступленія — и посл? него опять стали обыкновенными людьми. Объ одномъ изъ самыхъ свир?пыхъ комиссаровъ — Менье, очевидецъ, близко знавшій его, говорилъ, что все, что творилъ Менье въ теченіе 5–6 л?тъ революціонной эпохи, было какъ будто сл?дствіемъ б?лой горячки, посл? которой къ больному возвратилось здоровье и онъ вернулся къ прежнему способу жизни, какъ ни въ чемъ не бывало. И самъ Менье о себ? говорилъ: «Я не былъ созданъ для этихъ бурь». Тэнъ обобщаетъ это наблюденіе и прим?няетъ его ко вс?мъ товарищамъ этого комиссара.

Эта галерея якобинскихъ портретовъ, составляющая только часть историческаго музея, собраннаго Тэномъ, служитъ иллюстраціей и оправданіемъ его анализа и опред?ленія общаго якобинскаго типа. Тэнъ зд?сь стоитъ на почв? вс?мъ изв?стныхъ и неопровержимыхъ фактовъ, и самые факты, производящіе на читателя гнетущее впечатл?ніе своею чудовищностью, вм?ст? съ т?мъ становятся ему понятными, благодаря психической мотивировк? ихъ у Тэна. Такъ психологія приходитъ зд?сь на помощь исторіи; историкъ перестаетъ быть простымъ пов?ствователемъ, который не въ силахъ объяснить явленія, имъ описываемыя; проникая въ душу челов?ка, анализируя коренящіеся въ ней инстинкты и страсти, объясняя, какъ они разростаются — ихъ чудовищную гипертрофію — подъ вліяніемъ среды и обстоятельствъ, историкъ-психологъ проливаетъ св?тъ на свой разсказъ: онъ возстановляетъ взаимод?йствіе лицъ и событій, выставляя на видъ посл?дствія неум?ренныхъ страстей и дикихъ инстинктовъ и обратное вліяніе д?йствій на ихъ виновниковъ, онъ выясняетъ процессъ постояннаго круговращенія въ исторіи причинъ и сл?дствій. Но если психологія явилась въ этомъ случа? существеннымъ подспорьемъ исторіи, то посл?дняя съ своей стороны стала у Тэна помощницей психологіи. Никогда еще, со времени безсмертныхъ характеристикъ Тацита, исторія не служила такимъ поучительнымъ поприщемъ для психологическихъ и патологическихъ наблюденій надъ извращеніемъ челов?ческой натуры подъ вліяніемъ безграничной и безотв?тственной власти, какъ въ книг? Тэна о якобинцахъ; никогда исторія не представляла психологіи такого громаднаго лазарета для изсл?дованій рокового вліянія фанатизма и политическихъ догматовъ, разжигавшихъ страсти, поработившихъ разсудокъ.

Изъ-за историка-психолога не забудемъ, однако, и художника. Искусство Тэна проявилось въ томъ, что, знакомя насъ съ личностью всесильныхъ комиссаровъ Конвента, историкъ показалъ намъ въ отдаленной перспектив? весь терроръ, во всемъ его объем? и ужас?. Художество, кром? того, обнаружилось и въ самихъ изображеніяхъ комиссаровъ. Какъ у Бальзака, зр?лище этихъ типовъ «великой порочности», этихъ «мономановъ всякаго рода», этихъ «подвижниковъ распутства и алчности», становится выносимымъ только благодаря искусству историка, которое «избавляетъ зрителя отъ ужаса, поддерживая въ немъ интересъ», искусству, съ которымъ Тэнъ изображаетъ, какъ злов?щій догматъ или «господствующая страсть» овлад?ваютъ субъектомъ, переходятъ въ манію и д?лаютъ его рабомъ. Своимъ мастерствомъ Тэнъ достигаетъ даже большаго: онъ не только внушаетъ читателю интересъ къ психологической проблем?, разр?шающейся у него на глазахъ, но состраданіе къ лицамъ, которыя становятся жертвами совершающагося въ нихъ патологическаго процесса и развившейся въ нихъ чудовищной маніи.