Французская революція 1789-95 г. въ осв?щеніи И. Тэна. [Старая орфография]
Шрифт:
Бъ масс? простого народа особенно подвергались гоненію самые солидные и доброкачественные его элементы — «ветераны труда и бережливости», фермеры, державшіе одну и ту же аренду въ теченіе н?сколькихъ покол?ній, ремесленники и торговцы съ хорошимъ обзаведеніемъ и прочной репутаціей. Они сум?ли составить себ? порядочную домашнюю обстановку — значитъ, нарушили принципъ равенства. Обладая кое-какими деньгами и домашнею утварью, они неохотно разстаются съ ними — сл?довательно, они эгоисты. Будучи эгоистами, они, нужно полагать, враждебны принципу братства и равнодушны къ республик?, а это преступный модерантизмъ. Они — первые въ своемъ класс?, у нихъ есть гордость, какъ у дворянъ и у буржуазіи, и они ставятъ себя выше б?дняка, бродяги, чистаго санкюлота — это четвертое преступленіе и самое непростительное изъ вс?хъ. Такимъ образомъ, по заключенію Тэна, якобинская революція въ своемъ гоненіи, направленномъ противъ лицъ изъ простого народа, свир?пствуетъ самымъ жестокимъ образомъ противъ низшей аристократіи, противъ людей наибол?е способныхъ къ ручному труду или къ руководству имъ, противъ тружениковъ наибол?е почтенныхъ своимъ усердіемъ, своею бережливостью и добрыми нравами», т.-е. въ этомъ случа?, какъ и вообще, жертвою революціи становятся лучшіе люди въ народ?.
Приниженіе культурнаго и нравственнаго уровня подъ уравнительнымъ гнетомъ якобинства им?ло еще одинъ источникъ — озлобленіе противъ образованія и вообще всякаго отличія въ воспитаніи. Не говоря о томъ, что эмиграція, изгнаніе и ссылка преимущественно коснулись образованныхъ классовъ, — эти же классы сравнительно по своей численности наибол?е страдали отъ гильотины и тюрьмы: «Бо всякомъ порядочномъ обществ?, — пишетъ одинъ голландецъ, пос?тившій Францію тотчасъ посл? террора, — можно быть ув?реннымъ, что половина присутствовавшихъ лицъ сид?ла въ тюрьм?. А т?, которые не побывали въ тюрьм?, — прибавляетъ Тэнъ, — предвкусили ея ужасъ. «Что было всего хуже во время Робеспьера, какъ говорили мн? старики, это то, что утромъ никто не могъ быть ув?ренъ, придется ли ему вечеромъ лечь въ свою постель». Стоитъ только посмотр?ть списки заподозр?нныхъ, арестованныхъ или казненныхъ въ какомъ-нибудь город? или департамент?, чтобы тот- часъ уб?диться, что самое образованіе навлекало на себя подозр?ніе. Администраторы Страсбурга пишутъ, что у нихъ считаютъ одинаково виновнымъ того, кто богатъ, и того, кто образованъ; якобинскій муниципалитетъ Страсбурга призналъ ц?лый университетъ виновнымъ въ федерализм? (т.-е. въ изм?н? отечеству); онъ предалъ гоненію все общественное воспитаніе, и потому приказалъ арестовать профессоровъ, директоровъ, учителей и вс?хъ воспитателей какъ общественныхъ, такъ и частныхъ школъ, даже т?хъ, которые были снабжены удостов?реніемъ въ «цивизм?». Въ Париж?, изв?стный химикъ Фуркруа, хотя истый республиканецъ, былъ принужденъ оправдываться въ якобинскомъ клуб? въ своихъ занятіяхъ наукой и защищаться т?мъ, что онъ б?денъ, живетъ своимъ трудомъ и «кормитъ отца-санкюлота и сестеръ-санкюлотокъ». М?сяцъ спустя посл? 10-го термидора онъ жалуется, что вс? просв?щенные люди подверглись гоненіямъ; что достаточно было им?ть какія-нибудь св?д?нія, быть литераторомъ, чтобы попасть подъ арестъ, какъ аристократъ; что при Робеспьер? люди науки становились жертвами клеветы и пресл?дованія за независимость духа; просв?щеніе было парализовано, и шла р?чь о сожженіи библіотекъ. А въ Нант? Карье хвастался т?мъ, что «разогналъ литературныя общества», и въ своемъ перечисленіи «злонам?ренныхъ» онъ къ купцамъ и богачамъ присоединялъ «умниковъ» (les gens d'esprit). Иногда, прибавляетъ Тэнъ, въ тюремныхъ спискахъ находишь пом?тку, что такой-то арестованъ «за то, что уменъ и им?етъ возможность вредить»; такой- то — «за то, что сказалъ членамъ муниципалитета: здравствуйте, господа (messieurs)». Это потому, что в?жливость, какъ и другіе признаки хорошаго воспитанія, стала клеймомъ: ум?нье порядочно вести себя разсматривается не только, какъ остатокъ стараго порядка, но какъ оппозиція противъ новыхъ учрежденій; бунтовщикомъ считался всякій, кто изб?галъ грубой фамильярности, бранныхъ словъ, циническихъ выраженій, употребляемыхъ рабочими и солдатами; въ ряды аристократовъ зачислялся всякій, кто не подражалъ въ своихъ нравахъ, въ манер?, въ тон? и плать? — санкюлотамъ и пролетаріямъ.
На основаніи данныхъ, зд?сь только отчасти изложенныхъ, Тэнъ пришелъ къ сл?дующему общему заключенію о значеніи господства якобинцевъ: онъ видитъ въ немъ не простое торжество одной политической партіи надъ другими, бол?е или мен?е съ ней сходными, но владычество, которое дало возможность безусловно худшимъ элементамъ общества господствовать надъ лучшими: «съ одной стороны, — говоритъ онъ, — вн? общаго права, въ изгнаніи, въ тюрьм?, подъ угрозою пикъ, на эшафот? — лучшіе люди Франціи, почти все, что выдается происхожденіемъ, общественнымъ положеніемъ, имуществомъ, заслугами, корифеи ума, образованія, таланта и доброд?тели; а съ другой стороны, надъ уровнемъ общаго права, въ почестяхъ и всемогуществ?, въ безотв?тственной диктатур?, въ положеніи произвольно распоряжающихся жизнью проконсуловъ и верховныхъ судей — отребье вс?хъ общественныхъ классовъ, самообольщенные удачники шарлатанства, насилія и преступленія»… «Иногда, — зам?чаетъ Тэнъ, — всл?дствіе случайнаго подбора лицъ, контрастъ между правителями и управляемыми выступаетъ въ такомъ сильномъ рельеф?, какъ будто бы онъ нарочно подстроенъ и обдуманно разсчитанъ; чтобы воспроизвести этотъ контрастъ, нужны были бы не слова, а реальныя краски и взмахи кисти живописца». Однако, книга самого Тэна изобилуетъ сценами и картинами такого контраста, по сил? впечатл?нія, не мен?е краснор?чивыми, ч?мъ любая историческая живопись.
21 Якобинець Симонъ мучитъ маленькаго Дофина обливаніемъ водою.
Такъ, напр., онъ изображаетъ намъ обитателей Сенъ-Жерменскаго предм?стья, скученныхъ въ тюрьм?, а рядомъ съ ними ихъ мучителей, членовъ м?стнаго революціоннаго комитета изъ кучеровъ, лакеевъ, разнаго рода д?льцовъ, злостнаго банкрота и составителей подложныхъ векселей съ документальнымъ удостов?реніемъ личности каждаго. На другомъ конц? Парижа, Тэнъ указываетъ намъ молодого дофина, способнаго и рано развившагося ребенка, котораго 19 французовъ изъ 20 признали бы своимъ королемъ, еслибы были свободны, и вм?ст? съ нимъ его пьянаго воспитателя и палача — башмачника Симона. Въ другой сцен? мы видимъ предъ собою цв?тъ парижской магистратуры и ея судью, безграмотнаго столяра Треншара; или — великаго изобр?тателя Лавуазье и его земляка и судью Коффенгаля, отказывающаго ему въ отсрочк? казни для приведенія къ концу начатаго химическаго опыта — со словами: «Республика не нуждается въ ученыхъ»; или же наконецъ — самаго изящнаго изъ лирическихъ поэтовъ Франціи, Андрэ Шенье, среди толпы безграмотныхъ составителей протокола, обрекающихъ его на гильотину. «Прочтите этотъ протоколъ, — заключаетъ Тэнъ, — если вы хотите вид?ть геніальнаго челов?ка, брошеннаго на растерзаніе животнымъ, свир?пымъ, злымъ и хищнымъ, которые ничего не слушаютъ, ничего не смыслятъ, не понимаютъ даже обыкновенныхъ словъ».
22 Шенье
Только прочитавъ сочиненіе Тэна можно получить понятіе о томъ, что такое былъ терроръ и ч?мъ онъ былъ для Франціи. Но терроръ им?етъ двоякое значеніе — объективное и субъективное. И главные террористы Франціи, безжалостно губившіе и допускавшіе гибель и мученіе тысячи людей, не были изъяты отъ ощущенія террора — страха за себя. Мы вид?ли въ глав? о комиссарахъ Конвента, какъ многіе изъ этихъ безчелов?чныхъ пашей не знали удержу въ пролитіи крови изъ страха передъ своими господами въ Комитет? общественнаго спасенія. Но въ потрясающей исторической картин? Тэнъ показываетъ намъ, какъ и этотъ всемогущій Комитетъ, предъ которымъ дрожатъ министры и комиссары, дрожатъ генералы, дрожитъ Конвентъ, дрожитъ вся Франція — самъ дрожитъ.
23 Дантонъ и Демуленъ на эшафот?.
Тэнъ показываетъ намъ, какъ эти страшные деспоты обращаются въ рабовъ своего деспотизма и сами бл?дн?ютъ передъ страшнымъ привид?ніемъ гильотины, пос?щающимъ ихъ во время ночныхъ зас?даній. По своему обычаю Тэнъ, подводя читателя къ картин?, вручаетъ ему вс? документы, на основаніи которыхъ онъ можетъ пров?рить художника и уб?диться, что предъ нимъ не фантастическое изображеніе. Мы читаемъ ц?лый рядъ признаній, сд?ланныхъ самими членами Комитета, пережившими катастрофу 9 термидора. Вс? они, несмотря на различіе своего темперамента и личнаго достоинства, — и мужественный Карно, и трусливый Бареръ, и дикій и вм?ст? преступный Бильо-Вареннъ, и усердно работящій Бріеръ — сходятся въ своихъ показаніяхъ въ томъ, что они были деспотами отъ страха; что они не были ув?рены, увидятъ ли сл?дующую зарю; что они не знали наканун?, какое р?шеніе постановятъ завтра; что они «отправляли на гильотину сос?да» и товарища для того, чтобы онъ не сд?лалъ того же самаго съ ними. «За столомъ Комитета, въ продолженіе долгихъ ночныхъ зас?даній, зас?даетъ съ ними ихъ властелинъ, страшный образъ, революціонная идея, давшая имъ власть убивать подъ условіемъ прим?нять ее ко вс?мъ безъ изъятія, не исключая ихъ самихъ. Около двухъ или трехъ часовъ ночи, утомленные работой, безъ силы мыслить и говорить, не зная, бить ли направо или нал?во, они боязливо на нее взираютъ и стараются угадать волю идеи въ ея неподвижномъ взор?. — Кого же сразить завтра? — И всегда они слышатъ тотъ же отв?тъ, неизм?нно написанный на чертахъ безчувственнаго призрака: «надо убивать контръ-революціонеровъ», — а подъ этимъ названіемъ подразум?ваются вс?, кто д?ломъ, словомъ, мыслью или затаеннымъ чувствомъ, увлеченіемъ или апатіей, гуманностью или ум?ренностью, эгоизмомъ или безпечностью, косностью, нейтральностью, равнодушіемъ — повредилъ или плохо служилъ революціи. Остается лишь вписать имена подъ этотъ страшно обширный приговоръ. Кто же впишетъ ихъ? Бильо? или же Робеспьеръ? Впишетъ ли Бильо имя Робеспьера, или Робеспьеръ — имя Бильо? или же каждый изъ обоихъ вставитъ имя другого, вм?ст? съ другими именами, которыя ему угодно будетъ выбрать изъ состава двухъ Комитетовъ? Осселенъ, Шабо, Базиръ, Жюльенъ изъ Тулузы, Лакруа были когда-то членами Комитета, и по ихъ выход? ихъ головы пали на гильотин?! Погибъ на эшафот? и Дантонъ, безъ помощи котораго якобинцы не овлад?ли бы властью, и съ нимъ Демуленъ, молившій о комитет? «милости». А Эро де-Сешель, поддерживаемый и недавно еще почтённый одобреніемъ Конвента! онъ даже еще состоялъ однимъ изъ 12 членовъ Верховнаго Комитета, когда приговоръ остальныхъ 11 внезапно предалъ его революціонному трибуналу для отправленія къ палачу! За к?мъ же теперь очередь изъ одиннадцати остальныхъ? Неожиданно схваченный, при единодушныхъ рукоплесканіяхъ послушнаго Конвента, онъ будетъ, по истеченіи трехдневной судебной комедіи, отвезенъ на колесниц? на «революціонную площадь»; Сансонъ свяжетъ ему руки, и подряженные за 24 су клакёры захлопаютъ въ ладоши, а на другой день вс? политиканы въ народ? будутъ поздравлять другъ друга, увидя въ бюллетен? гильотинированныхъ имя великаго изм?нника. Для всего этого, для того, чтобы изъ среды халифовъ на часъ, изъ національнаго альманаха, перейти въ списки умершихъ, достаточно соглашенія между товарищами, и это соглашеніе, можетъ быть, уже состоялось. Между к?мъ и противъ кого? Конечно, при этой мысли одиннадцать членовъ, сидящихъ вокругъ своего стола, со страхомъ вопрошаютъ другъ друга глазами; они высчитываютъ свои шансы и припоминаютъ слова, которыхъ не забываютъ. Н?сколько разъ Карно говорилъ Сенъ-Жюсту: «Ты и Робеспьеръ, вы стремитесь къ диктатур?». Робеспьеръ отв?чалъ Карно: «Я выжидаю для тебя перваго пораженія арміи». Въ другой разъ взб?шенный Робеспьеръ закричалъ, что «Комитетъ въ заговор? противъ него», и, обратившись къ Бильо, прибавилъ: «Я теперь знаю тебя!» а Бильо отв?тилъ: «И я тоже, я знаю тебя за контръ-революціонера». И такъ, въ самомъ Комитет? есть контръ-революціонеры и заговорщики! и какъ быть, чтобы изб?гнуть этой клички, заключающей въ себ? смертный приговоръ? Молча, роковой призракъ, возс?дающій среди нихъ, Эриннія, по милости которой они царствуютъ, произрекла свой оракулъ, и вс?мъ сердцамъ онъ внятенъ: «Т? изъ васъ окажутся заговорщиками и контръ-революціонерами, которые не захотятъ быть палачами».
* * *
Главный пароксизмъ террора, проявлявшійся въ постоянномъ д?йствіи гильотины, прекратился съ паденіемъ Робеспьера.
Промчался къ гильотин?, стоявшей у подножія статуи Свободы, посл?дній фургонъ съ жертвами революціоннаго трибунала. Подверглись избіенію члены якобинскаго клуба и самый клубъ былъ закрытъ по декрету Конвента.
Не удался натискъ на Конвентъ 12 жерминаля III г., чтобы спасти отъ кары товарищей Робеспьера въ кровавой диктатур? — Бильо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Барера. Это новое насиліе привело только къ тому, что Конвентъ принялъ въ ту же ночь предложеніе Дюмона отправить въ Гюяну «трехъ разбойниковъ, затопившихъ республику кровью».
Потерп?ла пораженіе новая попытка запугать депутатовъ внесенной на шест? головой ихъ товарища Феро, убитаго толпой, и заставить Конвентъ вернуться къ робеспьеровскому режиму — освободить патріотовъизъ тюрьмы, возстановить «революціонные комитеты» и непрерывность зас?даній «секцій».
24 Последние жертвы революционного трибунала у подножия статуи свободы
Давленіе террора однако продолжалось, такъ какъ было насущной чертой якобинскаго господства. Владычество якобинцевъ посл? паденія Робеспьера Тэнъ образно характеризуетъ сл?дующей метафорой: «Если якобинская петля, вопреки желанію т?хъ изъ палачей которые уцел?ли въ катастроф? Робеспьера, постепенно ослаб?ваетъ, если главная веревка, душившая жертву, порвалась въ самый моментъ, когда жертва задыхалась, остальныя веревки все еще ее обвиваютъ и жмутъ ее, только въ другихъ м?стахъ т?ла, а н?которыя изъ этихъ веревокъ, страшно натянутыя, вр?зываются въ нее еще глубже». Составляя незначительную партію среди французскаго народа, якобинцы могли поддерживать свою власть надъ нимъ лишь съ помощью насилія. Якобинскій гнетъ чувствовался т?мъ сильн?е, что онъ сопровождался экономическимъ разореніемъ. Якобинское хозяйничанье ложилось тяжело даже на парижскій пролетаріатъ, самую твердую опору якобинской диктатуры. Главнымъ предметомъ заботъ якобинскихъ правителей было и теперь удовлетвореніе нуждамъ парижскаго населенія, особенно рабочаго, отъ доброй воли котораго завис?ла прочность ихъ власти. Но вотъ картина результатовъ якобинскихъ заботъ о народ?: «Чтобы продовольствовать Парижъ въ эпоху, когда всл?дствіе паденія ассигнацій хл?бъ достигъ небывалой, баснословной ц?ны, якобинское правительство систематически приносило ему въ жертву интересы страны».
25 Женщины передъ булочной.
При старомъ порядк? Парижъ доставлялъ государственному казначейству доходъ въ 77 милліоновъ. Якобинцы же, поддерживая въ Париж? прежнюю ц?ну на хл?бъ въ 3 су за фунтъ, въ то время, какъ самому правительству онъ обходился въ 4 су ассигнаціями, тратили весною 1795 года на продовольствіе Парижа 1.200 милл. въ годъ, а 7 м?сяцевъ спустя, въ посл?дніе дни Конвента, расходъ на Парижъ составлялъ 546 милл. въ м?сяцъ. Къ этой трат? нужно присоединить вс? жертвы, которымъ подвергалось окрестное и провинціальное населеніе, обязанное рядомъ принудительныхъ м?ръ поставлять и подвозить хл?бъ, нужный Парижу. Такъ новый порядокъ сд?лалъ изъ Парижа чудовищный вередъ на сердц? Франціи, жаднаго паразита, который своими 600.000 сосцами изсушивалъ все кругомъ себя на 40 льё въ окружности, съ?далъ въ одинъ м?сяцъ годовой доходъ государства и оставался худъ, несмотря на вс? жертвы казначейства, имъ истощаемаго, и несмотря на оскуд?ніе провинцій, его питавшихъ». На самомъ д?л? положеніе Парижа становится все ужасн?е; уже въ продолженіе 17-ти м?сяцевъ до паденія Робеспьера парижское населеніе было принуждено толпиться ц?лые часы у дверей хл?бниковъ, отпускавшихъ по полицейскому свид?тельству указанное каждому количество хл?ба. «Задолго до зари, въ холодныя зимнія ночи, тысячи матерей и женъ, плохо од?тыхъ, выстроивались въ необозримые ряды передъ булочными, передъ мясными лавками или дровяными складами, и многимъ приходилось возвращаться домой съ пустыми руками или отъ изнуренія и безсилія выступать изъ рядовъ. Посл? катастрофы Робеспьера такое положеніе д?ла продолжалось 22 м?сяца и становилось все хуже. Зимою 1795 года ежедневная порція хл?ба была сведена на полтора фунта лицу; съ конца вентоза это количество предоставлялось лишь 324.000 рабочимъ; для вс?хъ же остальныхъ жителей было понижено до фунта; многимъ уже тогда доставалось еще меньше — полфунта или четверть. При наступленій весны Комитетъ общественнаго спасенія, въ виду истощенія своихъ запасовъ, свелъ вс? порціи на 1/4 фунта. Сл?дствіемъ этого было возстаніе рабочихъ, которое было подавлено войсками, и Конвентъ, «утвердившись въ с?дл?, затянулъ узду».
Парижъ былъ объявленъ въ осадномъ положеніи; выдача мяса была установлена въ 1/4 ф. черезъ каждые 5 или 10 дней — хл?ба же въ день по 4 унца (1/2 ф.) среднимъ числомъ, иногда по 5, 6, 7 или изр?дка по 8 унцовъ; а часто выдавалось только 3, 2, 1 1/2 унца или даже ничего, и качество хл?ба становилось при этомъ все хуже и «зловредн?е».
26 Изгнаніе членовъ якобинскаго клуба въ ночь съ 27 на 28 іюля 1794 г.
На этомъ мрачномъ фон? ежедневно разыгрывались самыя потрясающія сцены голода, изнуренія, отчаянія и самоубійства. Ими наполнена картина Тэна. Б?дственному зр?лищу столицы соотв?тствовало положеніе страны. Вотъ его итогъ: «Сколько народа погибло отъ нищеты? Очень в?роятно, много бол?е милліона. Попытайтесь охватить общимъ взоромъ необычайное зр?лище, разстилающееся на 20.000 квадр. льё, необъятное множество голодающихъ въ городахъ и селахъ, вереницу ожидающихъ подачки женщинъ во вс?хъ городахъ, въ продолженіе трехъ л?тъ, взгляните на этотъ городъ въ 20.000 жителей, изъ которыхъ въ 23 м?сяца двадцатая часть умерла въ больниц?; взгляните на скопленіе нуждающихся у дверей благотворительныхъ заведеній, на рядъ носилокъ, въ нихъ входящихъ, рядъ гробовъ, изъ нихъ выносимыхъ, на госпитали, лишенные своихъ имуществъ и переполненные больными, на воспитательные дома, не им?ющіе возможности вскормить брошенныхъ имъ д?тей, на голодающихъ д?тей, сохнущихъ въ своей колыбели съ первой нед?ли жизни, бл?дныхъ и «съ сморщенными лидами, какъ у стариковъ, — на эту эпидемію голода, которая сокрушаетъ и укорачиваетъ вс? прочія жизни, на безконечное мученіе живучей натуры, упорствующей среди страданій и не могущей погаснуть, на конечную агонію въ мансард? или гд?-нибудь въ канав?»…