Чтение онлайн

Въ этой картин? недостаетъ еще одной группы — группы правителей, которые распоряжаются всей этой нищетой; эта «центральная группа какъ бы нам?ренно скомпонована, нарочно нарисована великимъ художникомъ, любителемъ контрастовъ и неумолимой логики, чья рука непрестанно чертила новые челов?ческіе образы, и угрюмая иронія котораго не упускаетъ случая сочетать и сопоставить во всемъ рельеф? уродливый фарсъ съ трагизмомъ смерти». Предъ нами небольшой кружокъ якобинцевъ, пережившихъ терроръ и торжествующихъ, сум?вшихъ пріютиться въ удобномъ м?ст? и желающихъ тамъ оставаться во что бы то ни стало… «Къ 10-ти часамъ утра въ павильон? Равенства, въ зал? Комитета общественнаго спасенія появляется его предс?датель, Камбасересъ: это тотъ осторожный и ловкій толстякъ, впосл?дствіи архиканцлеръ наполеоновской имперіи, который пріобр?тетъ изв?стность своими гастрономическими изобр?теніями и другими странными вкусами, заимствованными у древности. Едва ус?вшись, онъ приказываетъ поставить на огонь въ камин? объемистую кастрюлю съ отличнымъ бульономъ, на столъ «хорошаго вина и отличнаго б?лаго хл?ба, три вещи, которыхъ, по словамъ одного изъ гостей, трудно было тогда найти въ Париж?». Между 12 и 2 часами подходятъ его товарищи, одинъ за другимъ, выпиваютъ чашку бульона, съ?даютъ кусокъ жаркого, глотаютъ залпомъ стаканъ вина и потомъ идутъ каждый въ свою канцелярію, угождать своему кружку, пом?стить такого-то, заставить платить такого-то, обд?лать свои собственныя д?ла, — ибо въ посл?дніе дни Конвента н?тъ бол?е общихъ д?лъ, все касается лишь частныхъ интересовъ и им?етъ личный характеръ… Къ 9 или 10 часамъ вечера Комитетъ общественнаго спасенія снова собирается, но не для того, чтобы р?шать важныя д?ла, — напрасно настаиваютъ на этомъ Ларевельеръ и Дону, остальные слишкомъ эгоистичны для этого или заняты; въ виду этого Камбасересу предоставляютъ полную волю; что до него, онъ предпочелъ бы сид?ть смирно, не везти бол?е на себ? общественной колесницы, но есть дв? насущныя потребности, которымъ необходимо удовлетворить подъ страхомъ смерти. — В?дь, пожалуй, не усп?ютъ, — говоритъ онъ жалобнымъ голосомъ, — напечатать за-ночь ассигнаціи, которыя необходимы на завтрашніе расходы. Если это такъ пойдетъ, мы рискуемъ быть пов?шенными на фонар?. — Сходи-ка, обращается предс?датель къ одному изъ членовъ, — въ кабинетъ Урье-Элоа и скажи ему, что такъ какъ ему поручены финансы, то мы умоляемъ его дать намъ возможность просуществовать дней 15–18; тогда вступитъ во власть директорія, — та пусть д?лаетъ какъ знаетъ. — Но продовольствіе, хватитъ ли его на завтра? спрашиваетъ Камбасереса другой изъ членовъ. — Хе, хе, я ничего не знаю, но я пошлю за Ру, который дастъ намъ св?д?нія. — Входитъ Ру, депутатъ, предс?дательствующій въ продовольственномъ комитет?, б?глый бенедиктинецъ, бывшій террористъ въ провинціи, будущій протеже и помощникъ Фуше, вм?ст? съ нимъ выгнанный изъ полиціи. Это офиціальный говорунъ, широкоплечій, толстощекій, снабженный неутомимыми легкими, и поэтому его выбрали съ т?мъ, чтобы его р?чами и шутками укрощать толпы женщинъ, приходящихъ каждый день въ Тюльери просить хл?ба. — «Ну, что, Ру, въ какомъ мы положеніи относительно продовольствія? — Все то же изобиліе, гражданинъ-президентъ — два унца хл?ба на лицо, по крайней м?р? для большей части кварталовъ. — Чортъ тебя возьми, ты насъ подведешь подъ ножъ съ твоимъ изобиліемъ!» — Водворяется общее молчаніе; присутствующіе, в?роятно, размышляютъ объ этой возможной развязк?. Вдругъ одинъ изъ нихъ говоритъ: — «А что, президентъ, вел?лъ ли ты намъ приготовить что-нибудь въ буфет?? Посл? такихъ утомительныхъ дней необходимо возстановить свои силы!.. — Ну, конечно, тамъ отличный кусокъ телятины, огромное тюрбо, большое блюдо пирожнаго и еще кое-что подобное…»

«Веселость возстановляется, челюсти работаютъ, льется шампанское и сыплются остроты. Къ 11 часамъ или около полуночи приходятъ члены другихъ комитетовъ; пирующіе подписываютъ ихъ постановленія, не читая ихъ, по дов?рію; т? въ свою очередь усаживаются за столъ и сонмъ верховныхъ животовъ предается пищеваренію, забывши о милліонахъ пустыхъ желудковъ».

27 Попытка освободить Бильо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Барера, осужденныхъ Конвентомъ на ссылку 12 жерминаля III года

Этой картиной мы закончимъ наше краткое изложеніе содержательной книги Тэна о положеніи «управляемыхъ» при якобинскомъ владычеств?. Она подводитъ поразительный итогъ результатамъ этого владычества, стоившаго столько крови. Парижскій народъ, вынесшій на своихъ плечахъ якобинцевъ, находится въ худшемъ положеніи, ч?мъ до революціи, питаясь крохами казеннаго хл?ба; казна пуста какъ никогда раньше; государственная машина движется только по милости типографскаго станка, ежедневно выбрасывающаго необходимое количество ассигнацій, утратившихъ ц?ну. А на верхушк? государства роскошествуетъ комитетъ д?льцовъ и авантюристовъ, которымъ удалось перехитрить или пережить террористовъ и занять ихъ м?ста.

Такова была д?йствительность. Но легенда, установившая культъ революціи, возвела и якобинцевъ въ достоинство высокихъ патріотовъ, въ спасителей отечества. Разрушая эту легенду, Тэнъ разбивалъ и кумиры, около которыхъ она слагалась. Главнымъ кумиромъ якобинства былъ Робеспьеръ и изображеніе этого жреца террора представляетъ собою зам?чательное проявленіе таланта Тэна постигать людей.

* * *

Нашъ отчетъ о владычеств? якобинцевъ представлялъ бы слишкомъ большой проб?лъ, если бы мы обошли молчаніемъ центральную фигуру якобинскаго террора въ изображеніи Тэна.

Мишле выставлялъ героемъ революціи Дантона, но ему ради этого пришлось отмежевать отъ революціи существенн?йшее ея содержаніе — терроръ, возложивъ всю отв?тственность за него на Робеспьера. Бол?е посл?довательно выдвигаетъ Тэнъ на первый планъ въ исторіи революціи Робеспьера. Онъ им?лъ на это право, не только всл?дствіе выдающагося вліянія Робеспьера на ходъ революціи — съ паденіемъ Робеспьера закончился восходящій періодъ революціи, — но и потому, что онъ усматриваетъ существенную аналогію между личностью Робеспьера и «господствующей чертой революціи»{61}.

Тэнъ посвятилъ особую главу характеристик? трехъ главныхъ вождей якобинской революціи — Марата, Дантона и Робеспьера. Мы остановимся на посл?днемъ.

28 Маратъ

Дантонъ, зам?чаетъ Тэнъ, даже если бы онъ не удалился добровольно со сцены революціи (въ іюн? 1793 г., посл? своего второго брака съ 16-л?тней д?вушкой), «не могъ быть признанъ настоящимъ представителемъ революціи. Она разбой, но съ философскимъ отт?нкомъ; хищеніе и убійство кроятся въ ея догм?, но какъ ножъ въ своихъ ножнахъ». Дантонъ, какъ и Маратъ слишкомъ демонстративно показываютъ ножъ. При вид? Марата, грознаго и растерзаннаго, съ его видомъ бл?дной жабы, съ его круглыми, блестящими и неподвижными глазами, съ его апломбомъ пом?шаннаго и однообразной яростью его непрерывнаго пароксизма, здравый смыслъ возмущается; въ вожди не берутъ маніака убійства»… Революція нуждается въ другомъ жрец?; щеголеватомъ, какъ и она; таковъ Робеспьеръ, съ его безупречной вн?шностью, съ хорошо напудренными волосами, хорошо вычищеннымъ платьемъ, съ его корректнымъ образомъ жизни, съ его догматическимъ тономъ, съ его изысканнымъ и безцв?тнымъ слогомъ. Пикто не подходилъ своими недостатками такъ, какъ онъ, къ духу времени; въ противоположность государственному челов?ку, онъ витаетъ въ пустомъ пространств?, среди отвлеченныхъ понятій, всегда вы?зжаетъ на принципахъ, неспособенъ сойти съ нихъ и ступить въ д?йствительность, когда онъ исчерпалъ свою революціонную схоластику. О вопросахъ финансовыхъ и военныхъ онъ ничего не знаетъ и не отваживается въ нихъ — разв? только для того, чтобы клеветать на Карно и Камбона, понимающихъ свое д?ло и берущихъ на себя отв?тственность. Въ области вн?шней политики его р?чь о современномъ состояніи Европы простое разсужденіе школьника; когда онъ излагаетъ планы англійскаго министерства и приписываетъ ему нам?реніе довести Францію посредствомъ истощенія и раздробленія ея до перем?ны династіи, чтобы посадить герцога Іоркскаго на престолъ Людовика XIV — онъ достигаетъ верха химерической пошлости; если выкинуть изъ этой р?чи литературныя фразы, можно подумать, что это говорилъ не глава правительства, но швейцаръ якобинскаго клуба. О современной ему и живой Франціи онъ не им?етъ никакого понятія; вм?сто людей онъ видитъ въ ней лишь 26 милліоновъ простыхъ автоматовъ, которыхъ легко такъ поставить, чтобы они д?йствовали согласно, не сталкиваясь. Отъ природы они хороши (bons) и посл? небольшого, необходимаго очищенія они опять станутъ хорошими; поэтому ихъ общая воля — голосъ разума и общественнаго интереса. «Вотъ почему, когда они въ сбор?, они мудры». Сл?довало бы сд?лать, если бы это было возможно, чтобъ собраніе представителей народа зас?дало въ присутствіи всего народа; «во всякомъ случа? Законодательное собраніе должно было бы зас?дать въ зданіи обширномъ и величественномъ, пом?стительномъ для 12-ти тысячъ зрителей». Д?ло въ томъ, что Робеспьеръ принесъ съ собой заученныя формулы, формулы Руссо, Мабли и Рейналя о народ?, природ?, разум?, свобод?, тиран?, интриганахъ, доброд?тели и морали; ц?лый лексиконъ обширныхъ терминовъ, смыслъ которыхъ, плохо опред?ленный учителями, совс?мъ улетучивается въ устахъ ученика. Никогда онъ не пытался установить этотъ смыслъ. Его р?чи и писанія лишь анфилады отвлеченныхъ сентенцій; въ нихъ н?тъ ни одного точнаго факта, ни одной индивидуальной и характерной черты. Можно думать, что онъ самъ по себ? ничего не вид?лъ, что онъ не можетъ и не хочетъ ничего вид?ть, что между нимъ и предметомъ пом?стились предвзятыя идеи, которыми онъ орудуетъ, которыя онъ сочетаетъ логическимъ способомъ, прикрывая отсутствіе мысли заимствованнымъ жаргономъ. Напрасно стараешься схватить что нибудь въ его безцв?тныхъ тирадахъ; между пальцами ничего не остается. Тогда спрашиваешь себя съ удивленіемъ: что онъ сказалъ? и зач?мъ онъ говорилъ? Отв?тъ въ томъ, что онъ ничего не сказалъ, и говорилъ, чтобы говорить, какъ сектантъ среди сектантовъ: ни пропов?дникъ, ни его слушатели не устаютъ верт?ть догматическую шарманку, а они смотр?ть, какъ она вертится. Т?мъ лучше, если она пуста, ибо т?мъ легче она вертится. Много хуже то, что въ пустое слово онъ вводитъ противоположный смыслъ Подъ его громкими словами справедливость, гуманность — сл?дуетъ разум?ть отс?ченныя гильотиной головы.

Его первая, его главная страсть — тщеславіе литератора. Никогда еще глава партіи, секты или правительства не былъ до такой степени даже въ р?шительную минуту риторомъ — и плохимъ риторомъ. Разбирая главную р?чь Робеспьера о нравственныхъ и религіозныхъ идеяхъ въ ихъ связи съ республиканскими принципами, Тэнъ насчиталъ двадцать четыре прозопопеи на манеръ Руссо и древнихъ риторовъ: одни обращены къ умершимъ, къ Бруту, къ молодому Барра, другіе къ отсутствующимъ, къ попамъ, къ аристократамъ, къ несчастнымъ, къ французскимъ женщинамъ, наконецъ къ какому нибудь отвлеченному существительному — къ свобод?, къ дружб?. Во всемъ этомъ вымученномъ краснор?чіи н?тъ ни одного искренняго звука, все творится по рецепту устар?лаго искусства. Везд? общія м?ста грековъ и римлянъ: Сократъ и его цикута, Брутъ и его кинжалъ; классическія метафоры: факелъ злобы, государственный корабль; иногда бравурная арія или маленькая арія на флейт?, потому что въ то время сердце должно было быть чувствительно. Все это произносится голосомъ слабымъ, раздражительнымъ, но все это т?мъ бол?е разительно, что сентиментальный Триссотенъ состоитъ главой государства; что его вымученныя въ кабинет? фразы — пистолетные выстр?лы, направленные на живую грудь, и что ловко придуманнымъ эпитетомъ онъ посылаетъ челов?ка на гильотину.

Все это объясняется только революціей. Везъ нея Робеспьеръ былъ бы усерднымъ, занятымъ и уважаемымъ адвокатомъ, членомъ литературнаго общества въ Аррас?, поб?дителемъ на литературномъ конкурс?, авторомъ похвальныхъ словъ, моральныхъ трактатовъ и филантропическихъ брошюръ. Его маленькая лампочка, зажженная какъ сотни другихъ того же калибра у очага новой философіи, гор?ла бы ум?ренно, никого не обжигая, и распространяла бы въ провинціальномъ кружк? свой бл?дный св?тъ соотв?тственно съ малымъ количествомъ масла, заключавшагося въ ея узкомъ сосуд?.

29 Вторженіе бунтовщиковъ съ головой депутата Феро въ зас?даніе Конвента I преріала III года республики

Будучи б?днымъ сиротой, покровительствуемымъ епископомъ, стипендіатомъ гимназіи Людовика Великаго, потомъ товарищемъ Бриссо по корпораціи клерковъ, Робеспьеръ, наконецъ, оказался въ своей печальной улиц? des Rapporteurs, среди связокъ кляузныхъ д?лъ, въ обществ? сварливой сестры. Онъ взялъ себ? учителемъ въ философіи, политик? и въ слог? — Руссо, котораго онъ вид?лъ одинъ разъ и не переставалъ изучать. В?роятно, какъ многіе молодые люди его возраста положенія онъ мечталъ для себя объ аналогической роли и чтобы выйти изъ своего тупика печаталъ для эффекта адвокатскія р?чи; писалъ на конкурсныя темы, данныя академіей; писалъ рефераты передъ своими товарищами въ Аррас?. Одна изъ его р?чей удостоилась упоминанія въ альманахахъ его провинціи. Академія Мецская присудила ему лишь вторую премію; Академія Амьенская ничего не присудила; критикъ «Меркурія» данъ ему почувствовать, что его слогъ слишкомъ отзывается провинціей. Такимъ образомъ его самолюбіе давно и жестоко страдало съ его первой юности, когда революціонная волна вынесла его въ Учредительное собраніе и зд?сь, затертый крупными и самородными талантами, онъ долго оставался въ т?ни и не разъ, всл?дствіе назойливости и отсутствія такта, попадалъ въ см?шное положеніе. Его фигура адвоката — угловатая и сухая, «его глухой голосъ, однообразный и хриплый, его утомительная дикція», «его артезіанское произношеніе, его жеманный видъ, его манера постоянно выступать впередъ и развивать общія м?ста, его явное нам?реніе импонировать образованнымъ людямъ, невыносимая скука, которую онъ на нихъ наводилъ, — все это не располагало Собраніе къ снисходительности, къ промахамъ, которые онъ себ? позволялъ, и не разъ его выходки покрывались всеобщимъ см?хомъ.

Такія неудачи его глубоко оскорбляли, но онъ далекъ отъ того, чтобы сознаться и чтобы понять, что онъ сказалъ глупость; никогда педантъ, заслужившій свистки, не сознается, что онъ ихъ заслужилъ; наоборотъ, Робеспьеръ уб?жденъ, что онъ говоритъ, какъ законодатель, какъ философъ и какъ моралистъ; т?мъ хуже для людей съ ограниченнымъ умомъ и съ испорченнымъ сердцемъ, которые его не поняли. Его уязвленное самолюбіе ищетъ удовлетворенія въ самомъ себ?; онъ находитъ ут?шеніе въ представленіи о своей непорочности; внутренній голосъ ему давно подсказывалъ это ут?шеніе. Въ школ? онъ былъ образцовымъ ученикомъ; въ своей провинціи корректнымъ адвокатомъ. Въ собраніи прилежнымъ депутатомъ; въ частной жизни онъ не способенъ къ увлеченіямъ и не подверженъ искушеніямъ. Онъ былъ всегда непорочнымъ и будетъ таковымъ; онъ это думаетъ и говоритъ это другимъ: его не соблазнятъ, какъ Демулена, об?дами, какъ Варнава любезностью, какъ Мирабо и Дантона деньгами; какъ жирондинцевъ салонной культурой. Онъ неподкупенъ; онъ выставляетъ себя съ перваго дня борцомъ за право, готовымъ пострадать за него. Еще до избранія въ депутаты въ адрес? къ избирателямъ онъ говоритъ: у меня честное сердце, твердая душа; я никогда не ум?лъ сгибаться подъ иго низости и испорченности. «Онъ уже тогда говорилъ о своихъ врагахъ, которые помышляютъ сд?лать защитниковъ народа мучениками». То же онъ говорилъ въ своей посл?дней р?чи въ Конвент?: «Кто я такой, чтобы меня обвинять? я служитель свободы, при жизни мученикъ республики, жертва и врагъ преступленія». И Мало-по-малу на этотъ внутренній голосъ отзывается, какъ эхо, окружающая его среда. Уже къ концу Учредительнаго собранія онъ особенно въ якобинскомъ клуб? становится моднымъ теноромъ. «Единственный соперникъ римскаго Фабриція», пишутъ ему якобинцы Марсели; «безсмертный защитникъ правъ народа, пишетъ ему якобинскій клубъ въ Бурж?. Въ Салон? 1791 г. выставлены два его портрета — одинъ съ надписью — L'Incorruptible. Въ театр? Мольера даютъ пьесу, въ которой онъ уничтожаетъ принцевъ Rohan и Conde своей логикой и доброд?телью. При закрытіи Учредительнаго собранія толпа прив?тствуетъ его на улиц?; на него над?ваютъ в?нокъ изъ дубовыхъ листьевъ; его сопровождаютъ торжественно къ столяру Дюплэ, у котораго онъ живетъ. Зд?сь онъ для вс?хъ — для мужа, жены и дочерей великій патріотъ, непогр?шимый мудрецъ, съ утра до вечера онъ возв?щаетъ, какъ оракулъ; онъ окруженъ облаками ?иміама. Чтобы проникнуть къ нему, правов?рные ждутъ на двор? очереди; допущенные одинъ за другимъ въ салонъ, они восхищаются передъ его портретами карандашомъ или акварелью, маленькими бюстами изъ красной или с?рой глины; зат?мъ по знаку его руки, зам?ченному сквозь стеклянную дверь они проникаютъ въ святилище, гд? его главный бюстъ, украшенный эмблемами и стихами. Въ тотъ день, когда онъ передъ Конвентомъ произноситъ свою защитительную р?чь, вс? проходы заняты женщинами. Ихъ семь или восемь сотъ на галлереяхъ и не бол?е двухъ сотъ мужчинъ. Это жрецъ, у котораго свои поклонницы. Когда онъ говоритъ у якобинцевъ, раздаются рыданія отъ умиленія, крики и неистовства. Если какой нибудь зритель остается равнодушнымъ, на него смотрятъ, ропщутъ и онъ принуждёнъ удалиться; какъ еретикъ, попавшій въ часовню во время богослуженія.

Въ теченіе трехъ л?тъ онъ усп?лъ образовать хоръ, которымъ онъ управляетъ; тысячи голосовъ неустанно повторяютъ сложенный имъ гимнъ въ свою честь: одинъ Робеспьеръ осуществилъ идеальный образъ гражданина; одинъ Робеспьеръ достоинъ и способенъ вести революцію.

При такихъ условіяхъ холодное самомн?ніе равносильно горячечному бреду, и Робеспьеръ доходитъ до идей, почти до вид?ній Марата. Прежде всего онъ въ собственныхъ глазахъ, какъ и Маратъ, жертва пресл?дованія, и, подобно Марату, онъ становится въ позу мученика, но бол?е сдержанную и бол?е искусную: «Я возстановляю противъ себя самолюбіе вс?хъ; я заостряю противъ себя тысячи кинжаловъ… Я ув?ренъ, что поплачусь головой за истины, мною высказанныя, но я принесъ въ жертву свою жизнь, я приму смерть почти какъ благод?яніе… Вс? мошенники меня оскорбляютъ; самыя простыя д?йствія, самыя законныя со стороны другихъ мн? вм?няются въ преступленіе; я не пользуюсь даже правами гражданина. Пусть они готовятъ мн? цикуту. Я буду ждать ее на этихъ священныхъ скамьяхъ: я зав?щаю своему отечеству образецъ постоянной любви къ нему; а врагамъ челов?чества — позоръ моей смерти».