Чтение онлайн

Ну вотъ видите, Дебора ухала недльки за дв; день былъ очень-тихій и спокойный, какъ я помню; сирени были вс въ цвту, стало-быть это было весной. Батюшка вышелъ навстить какихъ-то больныхъ; я помню, что видла, какъ онъ вышелъ изъ дому въ своемъ парик, шляп и съ тростью. Что сдлалось съ нашимъ бднымъ Питеромъ — не знаго; у него былъ предобрйшій характеръ, а между-тмъ, онъ любилъ досаждать Дебор. Она никогда не смялась надъ его шалостями, считала его ne comme il faut, недовольно-заботящимся объ улучшеніи своего разума, и это ему было досадно. Ну, вотъ, пошелъ онъ въ ея комцату, одлся въ ея старое платье, шаль и шляпку: именно въ т вещи, которыя она обыкновенно носила въ Крэнфорд и которыя везд были извстны; изъ подушки сдлалъ куклу… Вы точно знаете, что заперли дверь, душенька, я не хотла бы, чтобъ кто-нибудь это слышалъ… Сдлалъ… крошечнаго ребенка въ бломъ длинномъ плать. Это только затмъ, какъ онъ сказалъ мн посл, чтобъ заставить поговорить о чемъ-нибудь въ город: онъ никогда не думалъ оскорбить этимъ Дебору. Вотъ и пошелъ онъ прогуливаться взадъ и впередъ по Фильбертской алле… полуприкрытой ршоткой и почти-невидной, и обнималъ свою подушку, точь-въ-точъ какъ ребенка, и говорилъ ей разныя глупости. Ахъ душенька! а батюшка-то и шолъ въ это время по улиц своимъ всегдашнимъ величественнымъ шагомъ и увидалъ толпу людей, человкъ этакъ двадцать, уставившихся на что-то сквозь ршотку. Онъ сначала подумалъ, что они смотрятъ на новый рододендронъ, бывшій тогда въ полномъ цвт и которымъ онъ очень гордился, и пошелъ медленне, чтобъ дать имъ время налюбоваться; думалъ даже не написать ли ему диссертацію по этому случаю, предполагая, можетъ-быть, что между рододендрами и полевыми лиліями было какое-нибудь соотношеніе. Бдный батюшка! Подойдя ближе, онъ началъ удивляться, что никто не видитъ; но головы всхъ были такъ тсно прижаты другъ къ другу и они такъ пристально глядли! Батюшка вошелъ въ середину толпы, намреваясь, говорилъ онъ, сказать, чтобъ они пошли въ садъ вмст съ ш;мъ налюбоваться вдоволь прелестнымъ растительнымъ произведеніемъ, когда… о, душенька! я дрожу, когда подумаю объ этомъ… онъ самъ посмотрлъ сквозь ршотку и увидлъ… Не знаю право, что онъ подумалъ, но старый Клеръ говорилъ мн, что лицо его позеленло отъ гнва, а глаза такъ и засверкали изъ-подъ нахмуренныхъ черныхъ бровей. Онъ заговорилъ… да, какъ страшно!.. приказалъ имъ всмъ оставаться тамъ, гд они стояли… ни одному не уходить, ни одному не двинуться съ мста, и быстре молніи очутился у садовой калитки, въ тилбертской алле, схватилъ бднаго Питера, сорвалъ съ него шляпку, шаль, платье и бросилъ подушку къ народу черезъ ршотку, да такъ разсердился, такъ разсердился, что при всемъ народ поднялъ трость да и приколотилъ Питера! Душенька, эта шалость, въ такой солнечный день, когда все было тихо и хорошо, разбила сердце матушки и измнила батюшку на всю жизнь, да, измнила. Старый Клеръ говорилъ, что Питеръ былъ такъ же блденъ, какъ батюшка, и принималъ удары безмолвно, какъ статуя. Когда батюшка остановился, чтобъ перевести духъ, Питеръ сказалъ: «Довольны ли вы, сэръ?» совершенно-хриплымъ голосомъ, и все стоя совершенно-спокойно. Не знаю, что сказалъ батюшка… и сказалъ ли онъ, что-нибудь; но старый Клеръ говоритъ, что Питеръ обернулся къ народу и сдлалъ низкій поклонъ величественно и важно, какъ дворянинъ, и потомъ медленно пошелъ къ дому. Я помогала матушк въ кладовой длать настойку изъ скоросплокъ. Я не могу теперь терпть ни настойки, ни запаха цвтовъ: мн длается отъ нихъ дурно, какъ въ тотъ день, когда Питеръ вошелъ съ такимъ высокомрнымъ видомъ, какъ мужчина… право какъ мужчина, а не какъ мальчикъ. «Матушка!» сказалъ онъ, «я пришелъ вамъ сказать, Богъ да благословитъ васъ навсегда». Я видла, какъ губы его дрожали при этихъ словахъ и мн кажется, онъ не осмлился сказать ничего боле-нжнаго, по причин намренія, которое было на его сердц. Она посмотрла на него съ испугомъ и удивленіемъ и спросила, что это значитъ? Онъ не улыбнулся, не сказалъ ни слова, но обвилъ ее руками и поцаловалъ такъ, какъ-будто не зналъ, какъ ее оставить; и прежде, чмъ она успла спросить его опять, онъ ушелъ. Мы толковали объ этомъ и не могли понять; она приказала мн пойдти спросить батюшку, что такое случилось. Онъ ходилъ взадъ и впередъ съ видомъ величайшаго неудовольствія. «Скажи матери, что я прибилъ Питера и что онъ совершенно это заслужилъ». Я не смла длать никакихъ разспросовъ. Когда я сказала матушк, она опустилась на стулъ, и съ минуту ей было дурно. Я помню, что черезъ нсколько дней, я видла, какъ бдные, увядшіе цвты были выброшены въ навозъ, завяли и поблекли тамъ. Въ этотъ годъ не длалось у насъ этой настойки… да и посл никогда, Тотчасъ матушка пошла къ батюшк. Я подумала о королев Эсири и корол Ассур, потому-что матушка была очень-хороша собой и пренжнаго сложенія, а батюшка казался тогда такъ страшенъ, какъ король Ассуръ. Спустя нсколько времени, они пришли вмст и тогда матушка сказала мн, что случилось и какъ она ходила въ комнату Питера, по желанію батюшки — хотя не должна была сказывать Питеру объ этомъ — чтобъ съ нимъ переговорить. Но Питера не было тамъ. Мы искали по всему дому; нтъ Питера, да и только! Даже батюшка, который не хотлъ сначала самъ искать, вскор началъ намъ помогать. Домъ пасторскій былъ очень-старый, весь въ лстницахъ и вверхъ, и внизъ. Сначала матушка звала тихо и кротко, затмъ, чтобъ успокоить бднаго мальчика: «Питеръ! милый Питеръ! это только я»; но, мало-по-малу, когда слуги воротились, батюшка разослалъ ихъ въ разныя стороны, чтобъ узнать, гд Питеръ. Когда мы не нашли его ни въ саду, ни на снник и нигд, крики матушки становились все громче и сильне: «Питеръ! Питеръ мой дорогой! гд ты?» Она чувствовала и понимала, что его долгій поцалуй означалъ грустное «прости». День проходилъ… матушка все искала и искала безъ отдыха во всхъ возможныхъ мстахъ, которыя осматривали уже разъ двадцать прежде. Батюшка сидлъ закрывъ лицо руками и не говорилъ ни слова; только когда посланные возвращались, не принося извстія, онъ поднималъ голову съ грустнымъ выраженіемъ и приказывалъ идти опять по какому-нибудь новому направленію. Матушка все ходила изъ комнаты въ комнату изъ дому и въ домъ, тихо и неслышно, но все не переставая. Ни она, ни батюшка не могли оставить дома, бывшаго сборнымъ мстомъ для всхъ посланныхъ. Наконецъ (было уже темно) батюшка всталъ и взялъ матушку за руку, когда она ходила дикими, грустными шагами отъ одной двери къ другой. Она вздрогнула отъ прикосновенія руки его, потому-что забыла все на свт, исключая Питера. «Молли!» сказалъ онъ «а я не думалъ, что все это можетъ случиться». Онъ посмотрлъ ей въ лицо для успокоенія, въ ея бдное, разстроенное, блдное лицо; ни она, ни батюшка не смли признаться, какой ужасъ былъ въ ихъ сердц; не наложилъ ли Питеръ руки на себя? Батюшка не видлъ сознательнаго взгляда въ горячихъ, сухихъ глазахъ жены; онъ не встртилъ сочувствія, которое всегда встрчалъ, и этотъ твердый человкъ, видя нмое отчаяніе на лиц ея, заплакалъ горько; но, когда она это увидла, кроткая печаль блеснула въ ея глазахъ и она сказала: «Милый Джонъ! не плачь, пойдемъ со мной, мы найдемъ его», почти также весело какъ-будто знала, гд онъ. Она взяла огромную руку батюшки своей нжной ручкой и повела его — а слезы такъ и капали — безъ отдыха изъ комнаты въ комнату, по дому и по саду. О! какъ я желала, чтобъ пріхала Дебора! Я не имла времени плакать, потому-что теперь все лежало на мн. Я написала къ Дебор, чтобъ она воротилась, тайно послала человка въ домъ того самаго мистера Голбрука, и бднаго мистера Гольбрука!.. Вы знаете о комъ я говорю. Я не хочу сказать, чтобъ я послала прямо къ нему, но я отправила человка, на котораго могла положиться, узнать не тамъ ли Питеръ. Въ то время мистеръ Голбрукъ бывалъ у насъ часто… вы знаете, что онъ былъ кузенъ миссъ Поль; онъ обращался такъ ласково съ Питеромъ, училъ его удить рыбу; онъ былъ ласковъ ко всмъ и я подумала, что Питеръ, можетъ-быть, у него; но мистера Гольбрука не было дома, а Питера никто не видалъ. Наступила уже ночь, но двери были открыты настежь и батюшка съ матушкой ходили взадъ и впередъ; прошло ужь больше часу, какъ онъ сталъ искать Питера съ нею вмст, и не думаю, чтобъ они говорили другъ съ другомъ во все это время. Я развела въ столовой огонь и служанка приготовила чай: мн хотлось, чтобъ они согрлись, когда старый Клеръ попросилъ позволенія говорить со мной. «Я взялъ неводъ отъ мельника, миссъ Мэтти. Закинуть ли намъ въ прудъ сегодня или подождать до завтра?» Помню, что я уставилась ему въ лицо и не понимала, что онъ хочетъ сказать, а когда поняла, я громко захохотала. Ужасъ этой новой мысли… нашъ милый дорогой Питеръ, холодный, окоченлый и мертвый! Помню еще теперь звукъ моего собственнаго смха. На слдующій день Дебора была дома, прежде чмъ я пришла въ себя. Она была не такъ слаба, какъ я; мои крики (мой страшный смхъ кончился рыданіями) пробудили мою нжную, милую мать, растроенныя мысли которой пришли въ порядокъ, какъ только ея дитя почувствовало необходимость въ попеченіяхъ. Они съ Деборой сидли у моей кровати; я узнала по ихъ лицу, что извстій о Питер не было и никакой ужасной страшной всти, чего я больше всего боялась въ моемъ смутномъ состояніи между сномъ и бодрствованіемъ. Тотъ же самый результатъ всхъ розъисковъ такимъ же точно образомъ облегчилъ матушку, которую, я уврена, мысль, что Питеръ, можетъ-быть, виситъ гд-нибудь мертвый, заставляла вчера безъ устали искать его. Ея кроткіе глаза сдлались совсмъ-другими посл этого; въ нихъ навсегда осталось безпокойное, алчущее выраженіе, какъ-будто они отъискивали того, чего не могли найдти. О! это было страшное время, вдругъ разразившееся громовымъ ударомъ въ спокойный ясный день, когда сирени были въ полномъ цвт.

— Гд мистеръ Питеръ? сиросила я.

— Онъ отправился въ Ливерпуль; тогда была тамъ война; королевскіе корабли стояли въ мерсейскомъ усть; тамъ обрадовались, что такой славный малый (пяти футовъ и девяти дюймовъ онъ былъ) самъ предложилъ вступить въ службу. Капитанъ написалъ къ батюшк, а Питеръ написалъ къ матушк. Постойте! эти письма должны быть гд-нибудь здсь.

Мы зажгли свчу и нашли письма капитана и Питера. Нашли также умоляющее письмецо отъ мистриссъ Дженкинсъ къ Питеру, адресованное въ домъ стараго школьнаго товарища, куда, она вздумала, можетъ-быть онъ пошелъ. Они возвратили письмо нераспечатаннымъ, нераспечатаннымъ оно оставалось съ-тхъ-поръ, положенное невзначай вмст съ другими письмами того времени. Вотъ оно:

«Любезнйшій Питеръ,

„Ты, врно, не думаешь, какъ мы огорчены, а то, конечно, не оставилъ бы насъ. Отецъ твой сидитъ и вздыхаетъ, такъ-что сердце больно сжимается. Онъ не можетъ съ горя поднять головы; однако, онъ сдлалъ только то, что считалъ справедливымъ. Можетъ-быть, онъ былъ слишкомъ-строгъ, можетъ-быть, и я не была довольно-ласкова, но Богу извстно, какъ мы тебя любимъ, нашъ милый, единственный мальчикъ. Старый Донъ (собака) такъ печалится о теб: воротись и осчастливь насъ, мы такъ много тебя любимъ. Я знаю, что ты воротишься“.

Но Питеръ не воротился. Весенній день былъ послднимъ, въ который онъ видлъ свою мать. Та, которая написала письмо, послдняя, единственная особа, видвшая, что тамъ было написано, умерла давно, а я, посторонняя, даже неродившаяся въ то время, когда случилось это происшествіе, только одна распечатала его.

Письмо капитана призывало отца и мать въ Ливерпуль немедленно, если они хотятъ видть сына. По какой-то странной и частой случайности въ жизни, письмо капитана было задержано гд-то, какъ-то.

Миссъ Мэтти продолжала:

— Это было время скачекъ, и вс почтовыя лошади въ Крэнфорд отправились на скачки; но батюшка съ матушкой сли въ свою собственную одноколку… Ахъ! душенька, они пріхали слишкомъ-поздно… корабль ушелъ! А теперь, прочтите письмо Питера къ матушк.

Оно было исполнено любви, грусти и гордости. Гордился онъ своимъ новымъ званіемъ. Въ письм замтно было болзненное чувство отъ посрамленія въ глазахъ крэнфордскаго народа; но кончалось оно горячей мольбой, чтобъ мать пріхала и повидалась съ нимъ прежде, нмъ онъ удетъ изъ Марсея: „Матушка! мы, можетъ-быть, пойдемъ въ сраженіе. Я надюсь, что мы пойдемъ колотить французовъ, но я долженъ васъ увидть до-тхъ-поръ“.

— А она пріхала слишкомъ-поздно! сказала миссъ Мэтти: — слишкомъ-поздно!

Мы сидли безмолвно, обдумывая полное значеніе этихъ грустныхъ, грустныхъ словъ. Наконецъ я просила миссъ Мэтти разсказать мн, какъ мать это перенесла.

— О! сказала она: — она была олицетворенное терпніе. Она никогда не была слишкомъ-крпка, а это ослабило ее страшно. Батюшка часто сидлъ, пристально смотря на нее, гораздо-грустне, нежели она. Казалось, что онъ не можетъ смотрть ни на что другое, когда она тутъ… (затушите свчку, душенька, я лучше могу говорить въ темнот) матушка была женщина слабая, неспособная перенести такой страхъ и потрясеніе; однако она улыбалась ему и успокоивала его не словами, но взглядами и голосомъ, которые были всегда веселы, когда онъ былъ тутъ. И она говорила, что Питеръ можетъ сдлаться скоро адмираломъ, онъ такой храбрый и умный; она думаетъ, что увидитъ его въ флотскомъ мундир и желаетъ знать, какого рода шляпы носятъ адмиралы; и какъ ему гораздо-скоре пристало быть морякомъ, нежели пасторомъ, и все такимъ-образомъ, только затмъ, чтобъ заставить батюшку думать, будто она совершенно-рада, что такъ кончилось несчастное утреннее происшествіе. Но, ахъ, душенька! какъ она горько плакала, когда оставалась одна; и наконецъ, длаясь все слабе, она не могла уже удерживать слезъ ни при Дебор, ни при мн, и давала намъ порученія за порученіями къ Питеру (корабль его ушелъ въ Средиземное Море, или куда-то туда, а потомъ велно ему было плыть въ Индію: тогда не было еще туда сухаго пути). Но она все говорила, что никто не зналъ, гд ожидаетъ насъ смерть и что мы не должны думать, что ея смерть близка. Мы этого не думали, но знали, потому-что видли, какъ она таяла. Ну, душенька, какъ это глупо съ моей стороны, когда, по всей вроятности, я такъ скоро ее увижу. Только подумайте, душенька, на другой день посл ея смерти — она прожила не больше года посл отъзда Питера — на другой день пришла ей посылка изъ Индіи отъ ея бднаго мальчика. Это была большая, мягкая, блая индійская шаль, съ узенькимъ бордюрчикомъ кругомъ, совершенно по вкусу матушки. Мы думали, что это пробудитъ батюшку; онъ сидлъ цлую ночь, держа покойницу за руку. Дебора принесла къ нему и шаль и письмо Питера и все. Сначала онъ не обратилъ на это вниманія, и мы вздумали начать маленькій разговоръ о шали, развернули ее и начали восхищаться. Онъ вдругъ вскочилъ: „Ее надо похоронить съ ней“ сказалъ онъ:- „Питеру это будетъ утшеніемъ, а ей было бы пріятно“. Ну, можетъ-быть, это было безразсудно, но что мы могли сдлать или сказать? Огорченнымъ всегда предоставляешь волю поступить по-своему. Онъ взялъ шаль въ руки и ощупалъ ее. „Точно такая, какую она желала имть, когда выходила замужъ, и какой мать ей не дала. Я узналъ это посл, а то купилъ бы ей; но все-равно, она получитъ ее теперь“. Матушка была такъ мила мертвая! Она была всегда хороша, а теперь казалась прелестной, блой, какъ воскъ, и молодой… моложе Деборы, когда та стояла дрожа и трепеща возл нея. Мы завернули ее въ длинныя, мягкія складки шали; она лежала съ улыбкой, будто это было ей пріятно; и люди приходили… весь Крэнфордъ приходилъ… попросить на нее взглянуть, потому-что они очень ее любили и по-справедливости; а деревенскія женщины принесли цвтовъ; жена стараго Клера принесла блыхъ фіалокъ и просила положить къ ней на грудь. Дебора сказала мн въ день похоронъ матушки, что еслибъ у нея было сто жениховъ, она никогда не выйдетъ замужъ и не оставитъ батюшки. Невроятно, чтобъ у ней было ихъ такъ много; не знаю даже, былъ ли хоть одинъ, но тмъ не мене эти слова длаютъ ей честь. Она была такою дочерью для батюшки, что не думаю, была ли другая такая прежде или посл. Глаза стали у него слабы; она читала ему книгу за книгой и писала и переписывала и всегда была къ его услугамъ по всякому приходскому длу. Она могла длать гораздо-больше, чмъ длала бдная матушка; она даже одинъ разъ написала за батюшку письмо къ епископу. Но онъ больно тосковалъ по матушк, весь приходъ это замчалъ. Не то, чтобъ онъ сталъ меньше дятеленъ: я думаю, напротивъ, больше и терпливе помогалъ каждому. Я длала все, что могла, чтобъ дать Дебор свободу оставаться съ нимъ; я знала, что не на многое гожусь и могу только услуживать другимъ и оставлять ихъ на свобод. Но батюшка совершенно измнился.

— А мистеръ Питеръ возвращался ли когда-нибудь домой?

— Да, одинъ разъ. Воротился къ намъ лейтенантомъ, въ адмиралы-то не вышелъ. И какъ они были дружны съ батюшкой! Батюшка возилъ его ко всмъ — такъ имъ гордился. Мы всегда гуляли подъ-руку съ Питеромъ. Дебора стала улыбаться (не думаю, чтобъ мы когда-нибудь смялись посл матушкиной смерти) и говорила, что она теперь въ отставк; однако батюшк всегда она была нужна: писать письма, читать или распоряжаться.

— А потомъ? сказала я посл нкотораго молчанія.

— Потомъ, Питеръ опять ушелъ въ море, а батюшка умеръ, благословивъ насъ обихъ и поблагодаривъ Дебору за все, чмъ она была для него, Разумется, наши обстоятельства перемнились; вмсто-того, чтобъ жить въ пасторскомъ дом и держать трехъ служанокъ и слугу, намъ надо было перехать въ этотъ маленькій домикъ и довольствоваться одной чернорабочей женщиной; но такъ-какъ Дебора обыкновенно говорила, мы всегда жили порядочно, даже когда обстоятельства понудили насъ жить просто. Бдная Дебора!

— А мистеръ Питеръ? спросила я.

— О, въ Индіи была какая-то большая война, я забыла, какъ ее называютъ, и потомъ мы никогда уже не слышали о Питер. Я сама полагаю, что онъ умеръ и меня иногда безпокоитъ, что мы не носили по немъ траура. И потомъ опять, когда я сижу одна и все въ дом тихо, мн кажется, будто я слышу его шаги но улиц и сердце начинаетъ биться и трепетать, но шумъ перестаетъ… а Питера все нтъ. Не воротилась ли Марта? Нтъ! Постойте я сама пойду, душенька; я всегда могу найдти дорогу въ потемкахъ. А свжій воздухъ у двери освжитъ мн голову; она у меня немного разболлась.

Она поплелась. Я зажгла свчу, чтобъ придать комнат веселый видъ, когда миссъ Мэтти воротится.

— Это пришла Марта? спросила я.

— Да. А я чувствую маленькое безпокойство: я слышала такой странный шумъ, когда отворяла дверь.

— Гд? спросила я, потому-что глаза ея были полны ужаса.

— На улиц… за дверью… мн послышалось, что-то похожее на…

— Шопотъ? подсказала я, видя, что она нсколько колеблется.

— Нтъ! на поцалуй…

Въ одно утро, когда миссъ Мэтти и я сидли за работой — это было часовъ въ двнадцать, и миссъ Мэтти еще не перемнила своего чепчика съ желтыми лентами, который былъ самымъ наряднымъ у миссъ Дженкинсъ и который миссъ Мэтти носила теперь запросто, надвая другой, что былъ сдланъ по образцу чепчика мистриссъ Джемисонъ всякій разъ, когда она думала, что ее увидятъ — вошла Марта и спросила: можетъ ли миссъ Бетти Баркеръ поговорить съ ея госпожей. Миссъ Мэтти дала согласіе и быстро исчезла перемнить чепчикъ съ жолтыми лентами, покуда входила миссъ Баркеръ; но такъ-какъ она забыла очки и была нсколько-смущена посщеніемъ въ такое необыкновенное время, я не удивилась, что она воротилась съ двумя чепчиками, надтыми одинъ на другой. Она сама этого не знала и смотрла на насъ съ умильнымъ удовольствіемъ. Думаю даже, что и миссъ Баркеръ этого не примтила, потому-что, отложивъ въ сторону то небольшое обстоятельство, что она была ужь не такъ молода, какъ прежде и, слдовательно, не обращала большаго вниманія на наряды: она была слишкомъ-погружена въ предметъ своего визита, объясненный ею съ скромностью и съ безконечными извиненіями.